Григорий Данилевский. Беглые в Новороссии Страница 22

ывается... Он за эту девку их высокоблагородия-с... за нее и буйствовал и других подбли...

Подкованцев также поошел к полковнику, взял его под руку и отвел к окну.

- Экуте, моншер*. Ты мне скажи, по чистой совести: украл ты девку этy? ну, украл? Говори. Ты только скажи: я на нее взгляну только, а в деле ни-ни; как будто бы ее и не было...-слышишь? Я только глазом одним взгляну!



* Слушате, мой милый (фр.)



- Ей-богу же, это все враки! никого у меня нет!

Подкованцев почесал за ухом. Серые глазаа его были красны.

- Ну, Васильев,-обратился он к сотскому,- заковать арестованных и препроводить в город! Отпускай понятых из первой слободы, а там бери новых и так веди до места... Марш!

- Насчет же опять той лошади убитой, бурлацкой,- спросил сотский,- как прикажете? Это их человек убил...

- Как приказать? Сними с нее кожу, и баста!., на сапоги тебе будет! Ведь тоже беглая!

- Теперь же мы в банчишку, сеньор! - весело заключил исправник по уходе сотского, обращкясь к хозяину.- А вы, мейн герр, хотите? - подмигнул он Шульцвейну.

- Нет, пора домой-с. В степь-с надо.

Колонист походил еще немного возле окон, взял шапку, простился и уехал, вздыхая.

Исправник же до поздней ночи попивал морской пунш, то есть ром с несколькими каплями воды, играл с Панчуковским в штос, выиграл десять червонцев, поцеловал хозяина в обе щеки, сказал: "Не унывай, Володя! мы дельцо обделаем и с виновных взыщем!" - и уехал, напевая романс: "Моряк, моряк, из всех рубак ты выше и храбрее".

- Адьё, милашка! - крикнул он Панчуковскому уж из-за ворот и прибавил: - Слушай, сердце! Мне часто в голову приходит: как я умру? своею смеертью или не своею? Был я в походах с Нахимовым и чуму перенес... Бог весть! Стоит ли об этом думать!

- Как кому!

Исправник уехал.

- Ворота, однако, на запор отныне постоянно! - сказал полковник слугам,- благо, что отделались от одной беды; надо вперед остерегаться еще более...

- Аксютку же прикажете выпустить теперь? - спросил Абдулка по отъезде исправника, ухмыляясь и раздевая барина в кабинете.

Полковник развалился на диване и зевнул.

- Оксану-то?

- Да-с; что ее теперь держать? Мы разыщем другую...

- Нет! пусть, Абдул, она еще поживет. Я поеду пшеницу на хутора молотить, так ты ее тогда вперед доставишь... Да не забудь и самовар туда с провизией отправить: а то я тогда без чаю там просидел.

Полковник успокоился. События, однако, приняли иной, нежданный, оборот.





ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В СИЛКАХ



X

Новое лицо - помещица из России



Дни клонились к осени. Жиденькие новороссийские садики по деревням становились еще беднее. Лист падал. Обитатели деревень более задерживались в домах. Ктмнатные цветы принимались с воздушных выставок обратно в дом за стекла. Из окон чаще гремели рояли. Книги северных журналов и газет читались более. На токах усерднее стучали молотилки.

- Ну-с, - спрашивал Панчуковского залихватский волокита, купец Шутовкин, встретившись с ним у кого-то из общих знакомых на пиршестве, - так ваша красавциа чуть было вас не погубила?

- Да, был грешок. Что делать!

- Новую осаду Трои изволили выдержать?

- Выдержал, Мосей Ильич, пришлось испцтать, нечего делать!

Они, после сытного обеда,_гуляли в затихшем, но еще прелестном садике.

- Каково же драгоценное здравие вашей Елены-с?* Я, чай, уже с овальцем теперь скоро будет? Моя же так давно уж с животиком переваливается.



* Елена - в греческой мифологии жена спартанского царя Менелая, похищенная троянским царевичем Парисом.



Шутовкин сказал и, утираясь платком, засмеялся. Ему было душно. Вино и вкусный обед брали над ним силу.

- Ах вы, старый волокита! Не стыдно ли вам? У вас дети взрослые, учитель нанятой - почтенный студент... Смотрите, что о вас дамы толкуют, вы уж чересчур открыто действуете. Вон у меня тоже пленница живет, а так сокровенно, что никого не обижает и все ездят ко мне...

- Не могу, не могу; это уж моя страсть к бабенкам ослепляет меня. Что мне свкт? Живу здесь в волю-с!.. Я потому и о вашей спросил-с, извините меня... Я люблю дело начистоту, свечей не тушу никогда-с и ни при чем... Я ваших обрядов-с не соблюдаю. Раскольник-с, что делать!

- Смотрите, однако, не приударьте за моею! У меня нравы гарема; попадетесь - голову долой, и сейчас в мешок и в воду! Я ведь тоже сродни туркам тут сделался. Право, край у нас роскошный, привольный. Ведь сюда кто ни попадись, переменится. Люди тут какие-то другие становятся. Вот и с вами...

- Так, так, а все-таки, Владимир Алексеич, у меня крестины раньше ваших будут! - посмеивался Шутовкин, продолжая ходить с полковником по садовой дорожке, над обрывистым берегом Мертвой.

- Ах вы, забавник! Лучше покайтесь. Лучше скажите вашему учителю, что срок его должку подходит, чтобы вез его скорее для уплаты, кому следует, я поручитель, и у меня уж веди дело аккуратно...

Кцпец был на этот раз немало выпивши за обедом, снял на воздухе галстух, весело переваливался, шутил, пыхтел и беспрестанно ухмылялся. Сперва стал он рассказывать, как выгодно сбыл сало, потом об акциях заговорил, наконец, спросил совершенно неожиданно:

- Послушайте, полковник: вас тут некоторые не любят, считают гордецом! Правда ли, тут болтают, будто вы не вдовец вовсе, а что у вас где-то... извините... на Волгк там, в России-с... жена законная есть, и говорят даже еще, будто старая-престарая и злая? Ну, скажите мне откровенно, правда это? Если правда, то поздравляю, дружище, отлично сделали, что бросили и ее и наши старые российские места-с!..

Панчуковский вспыхнул и остановился. Он долго не мог прийти в себя от нежданного вопроса приятеля, искоса посмотрел ему в глаза; но Шутовкин шел по-прежнему беспечно, будто ничего не сказал, переваливался и утирал отвисший, полный и потевший подбородок.

Панчуковский вздохнул и посмотрел на часы.

- Мосей Ильич!

- Ась? что вы?

Он копался с подтяжками.

- Я долго тут остаться не могу, мне надо ехать.

- Куда же вы?

- Позвольте... Вы спросили меня о такой вещи, такой, что я...

- Да вы не сердитесь, душенька! Ну, что же делать! Была жена, была... понимаете?., а теперь нету, и у вкс Оксаночка живет. Тем только и разница между нами: я вполне кучу себе всласть, а вы частицей...

- Мосей Ильич, слушайте: если вы меня любите, прошу этого вздора никогда при мне не говорить! Ну-с... Слышите ли? Я не стерплю этого в другой раз! Понимаете? Я давно вдовец,- повторяю вам, вдовец... лишился жены: в цвете лет она умерла, бедняжка, и я оплакиваю ее день и ночь... Эта сплетня мне особенно неприятна, и я прошу вас, требую имнем нашей дружбы, услуги моей вам, молю вас - не упоминать ни мне и никому здесь другому о ней никогда. Жена моя умерла, и все, что я имел, явившись сюда, есть завещанное мне ее состояние. Я сам точно никогда ничего не имел. Так перед такими женами-с надо благоговеть, а не шутить, и да будет стыдно тому, кто осмеивает подобные чувства!

Панчуковский сказал это дельно, твердо, огорченным голосом и даже отвернулся.

- Ну-ну, не сердись, колонель! Ведь я пошутил. Я вас люблю, крепко люблю. А с нынешним вашим домашним благополучием вас от души и от всего сердца-с поздравляю. Товарищи мои, портовые купцы, смеются, что я живу нараспашку. А бес их побери! Что, однако, у вас за новый случай произошел после этой стычки с косарями?

- Какой?

Полковник ходил еще взволнованный и кисло посматривал на обнаженные ветви сада.

- Да насчет вашего лакея, татарина этого.

- Ах да, правда! Вот случай, вот жалость! Бедняжку этого, Абдулку, я посылал за расчетом в городок, в хлебную контору. Он деньги привез; но дорогою где-то, несчастный, поел в шинке порченой соленой рыбы, приехал домой, мучился сутки и сгорел так, что ничего не могли сделать, и доктор был... Я доктора из города на подставных вызывал... Вы знаете, я сам готов околеть иной раз, а уже для людей я стараюсь. Тут у вас в Новороссии мы не помещики. Вольный труд здесь нашего брата поневоле очищаеет, делает человеком. И за это искреннее благодарение вашим чудным, привольным местам...

Полковник оживился, повеселел. Он добродушно стал разглядывать тихие туманные виды окрестных степей, открывшиеся перед ними с пригорка, на краю сада. Голос его звучал мягче.

- Что за прелестные места, Мосей Ильич, посмотрите: вон алексинская церковь белеет, верхушка ее чуть сверкает в тумане; вон чичибеевские курганы; вон обоз чумаков тянется... Ну, не счастье ли, не рай ли земной у нас?

- А вы на выборы собираетесь?

- Какой вы чудак! Что вы о выборах вспомнили?

- Да так-с. Часто я думаю, отчего это мы, купцы, исключены из дела земства-с...

Они прошли еще несколько по саду. Из дома звучала полька. Барышни затевали танцевать.

- Скажите, однако, какое несчастье! - продолжал Шутовкин,- я все о вашем слуге думаю... Значит, у вас теперь лакея нет? Вы ищете нового?

- Нашел уже; благодарю вас.

- Где? Вот и отлично-с.

- У немца Шульцвейна, молодца из его хутора, что он возле Дону нанял. Спасибо немцу, хоть этим мне удружил,- уступил. Я его усиленно просил. Приходилось хоть самому сапоги чистить. Он у него рассыльным с осени был, такой проворный, бойкий, хоть и немолодой уже, кажется, человек. Он им доволен был, да раскусил, что он беглый, и отпустил его. Честный немец беглых недолюбливает. Трусит, боится, не то что мы с вами...

- Не Митька Базарный? Я того знаю: вор...

- Нет, Аксентий Шкатулкин.

- Аксентий Шкатулкин! Позвольте, позвольте, я что-то припоминаю: не быль ли о нем публикаций? Должнл быть были. Верно из неводчиков достал? Вы не слышали?

- А прах их побери! Я их не разбираю! У меня все почти беглыми идет работа; оно лучше и дешевле. Разве когда от этого пострадаю! Мой штат вольный, как вы знаете, милости просим всех! Я нм моих беглых, как на гору, надеюсь. Ведь проведай об
Страница 22 из 44 Следующая страница