Григорий Данилевский. Беглые в Новороссии Страница 25

д жито пашут, вороны за плугом ходят, или сама что-нибудь говорит Шкатулкину, облегчая душу.

- Вы вот, дядюшка Аксентий Данилыч, не то, что наш Самойло Осипыч.

- А как-с так, моя царица? говорите.

- Да вы вон тоже присравлены, а добрее его.

- Вы полагаете-с? Быть тому не может-с! Так ли?

- О как же! И еще я-с впервые, можно сказать, вижу такую услужливость, хоть вы и стары-с , дяденька.

- Вы полагаете? Так-с! пусть я стар. А вы бы меня прлюбили, коли бы я, примером сказать, не холуй был, а тоже, положим, полковник-с? Отвечайте на это, барышня, а?..

Оксана повеселеет от шуток Аксентия и часто, бывало, шутит с ним, смеется от души. Они в поле и в карты на виду у всех играли. Либо Оксана шьет, а Шкатулкин сядет против нее, поодаль на корточквх да посвистывает, в бубен играет. Полковник сам это видел иногда с балкона и хвалил кШатулкина за услужливость.

- Вы, барышня, сиротка-с? - спрашивал Аксентий.

- Да-с. А вы?

- У меня не спрашивайте. Я непотребен-с...

- Как-с, непотребны? Это как-с?

- Я бродяга-с чуть не сызмальства. Отца-мать хоть и помню, да что толку? Мало они меня учили, что таким дураком стал.

- Жаль вас, жаль, дяденька...

- Да что меня жалеть-то? Говорю вам, что я никуда не годен-с стал. Вы вот лучше, барышня, скажите... правда ли это, что вы... дочь убитого беглого-с бедняги, бурлачка-с?.. того вот, что тут неподалечку когда-то был зарезан, тоже... извините... другим бродягой-с!

- Правда... ох, правда, дядюшка! я самая и есть... А вам меня жалко? Кто вам сказывал?

Шкатулкин мялся на месте, закидывался навзничь, посвистывал и опять вставал. День вечерел. Они сидели у колодца, над оврагом, в виду широкой зеленой поляны, по которой паслись овцы и лениво ходил пастух.

- Мне-то вас жалко ли? - замечал Аксентий, оглядываясь,- мне-то жалко ли?

- Да-с.

- Еще бы вас не жалеть-с, когда я... так сказать... с вашим батюшкой, выходит.. с тем-то вот, значит, с зарезанным...

- Ну, ну?

- Я с ним, с вами, выхрдит, вместе и шел в это-тто место, когда впервые бежал из России...

- Так вы, дядюшка?..

- Э! уж вы, барышня, и допрашивать? Скоро больно! Я только говорю вам, знал вашего покойника батюшпу и мертвым его видел, как хоронили его, бедняка, в Таганроге; в больнице он и умер-с... А вас вот только девочкою видел... Только вы нпкому ни слова про то,- слышите? А то меня откроют. Ведь я тоже несчастный-с, в бегах от господ... Я и убежал сюда. А вы молвите: что толку-то сказать! Я вам не помогу... Моему же барину, полковнику, я ныне привержен, аки раб-рабский, и готов за него в огонь и в воду-с.

Читатель, разумеется, уже угадал, что Аксентий Шкатулкин был не кто иной, как давно нами оставленный Милороденко, некогда друг и вожака Левенчука! Судьбе угодно было, чтобы в новых подвигах своих, спасаясь от поисков нахичеванской полиции, он попал теперь именно в дом главного свата всех беглых в крае, Панчуковского, чтобы встретиться у него с Оксаной, о детской судьбе которой первый он же передал когда-то бедному Левенчуку, идя с ним глухими дорожками на юг в степное приволье. И этой же судьбе, наконец, угодно было, чтобы Панчуковский, получив газеты от своего кровного недруга, отца Павладия, не прочитал в них публикации о последних беглых, с описанием примет Милороденко и его страсти к светскому рмзговору.

Оксана между тем сильно обрадовалась, что встретилась с человеком, хоть и преданным ее губителю-полковнику, но, как видно, с добрым, честным, разговорчивым и жалостливым. Ее радовало на ее скуке и то, что между нею и слугою полковника затеялось даже и нечто сокровенное, тайра завелась; он видел ее когда-то в детстве, видел и бедняка, ее отца, которого она сама не помнила, просил ее не говорить об этом никому, и она молчала, держала слово.

- Аксентий Данилыч, голубчик! - сказала она ему однажды, сидя с ним на крыльце и гадая ему в карты,- я все вам скажу, про все загадаю, только сослужите мне службу!

- Какую?

- Помогите мне уйти к отцу Павладию или известие его, дайте мне воротиться к нему! - шептала Оксана, оглядываясь.

Шкатулкин на это громко расхохотался, так и залился колокольчиком.

- Ах, вы шалунья, барышня! Да разве это возможно-с? Да меня полковник за вас щелчком, одним махом порешит-с! Что вы! Да я ему предан... я ему предан, как отцу родному. Куда! сказать правду, и родному отцу-то я вряд ли был бы так предан.

Оксана смиряла пылкие надежды, просила еы хоть огурчика тайком пронести, селедочки: ей начинало что-то жечь под ложечкой! голова все кружилась. Аксентий на это усмехнулся, смекая о близкой радости полковника. Зато в другой раз сам Аксентий заводил такую речь:

- Барышня, а барышня!

- Что?

- У меня тоже к вам дело есть...

- Какое?

Это было в воскресенье. Самойле и Аксентию барином было поручено свозить Оксану в соседнюю греческую деревушку, в церковь, куда почти никто из православных помещиков не завертывал. Она давно просилась у полковника помолиться. Верные слуги исполнили приказ в точности. Освежили пленницу прогулкой и дали ей вместе с тем помолиться. Аксеннтий вошел с ней в церковь, дал ей сделать три поклона, поцеловать образ, прочесть молитву и вывел ее обратно, "Будет-с!" - "А как крикнула бы я в церкви?" - шутила дорогою Оксана. "Э, вы не заметили, там наши батраки были... барин и об этом распоряидлся..."

Итак, Оксана спрочила у Шкатулкина, какое же у него к ней дело. Они ехали в коляске. Самойло сидел на козлах, а Шкатулкин рядом с Оксаеой внутри экипажа. Они говорили шепотом.

- Вы вот меня все за старика считаете, барышня, а у меня душа молодая. Мне жаль вас, очень жаль, барышня! Скажите: что если бы настоящий-то... ваш милый, Левенчук, что ли, он вдруг явился бы к вам?

Оксана побледнела и чуть не вскрикнула. Аксентий ее вовремя остановил.

- Любите ли вы его по-прежнему, барышня, своего-то дружка настоящего, мужика-то, нашего брата? Любите? Или вы совсем...

- Не мучьте моего сердца, Аксентий Данилыч...

- Да скажите, любите? Или вы от барина уж не отстали бы?

Оксана склонилась на грудь, руки ее упали, слезы выступили из глаз.

- Люблю... я-то люблю Левенчука... да только в глаза-то ему как я теперь посмотрела бы?.. И как он теперь меня захотел бы вызволить?..

- В глаза? Он-то?

- Да!

Аксентий посвистал будто про себя.

- Как вы, а я бы еще сызначала штуку барину бы сделал...

- Какую?

Аксентий ничего не ответил.

- Грех вам, дядюшка! Вы думаете, что я охотой...

Оксана залилась слезами.

Лошади добегали уже к хутору. Оставалось версты две.

- Дядюшка! - шепнула судорожно Оксана.

- Что, мое сердце? Фу, какая вы антиресная!

- Что вам дать за волж-то мою?

- Чем заплатить-то мне?

- Да.

Аксентий склонился к ее уху:

- Коли бы у вас хоть миллион быш, барышня, а я, значит, моего барина, распредобрейшего Владимира Алексеича, ни за что бы не променял. Я пошутил-с! Будьте ему покорны во всем, аки я сам раб, смерд-смердящий, верен ему! Это вам-с мой совет.

Подъезжая к воротам, Шкатулкин сказал опять:

- Вы обо всем, что я вам говорил, ни гу-гу. Слышите?

- О! я-то никому...

- То-то же, барышня, а то ведь я и ножом пырну! Скажете - я, значит, пропал, а меня не замай - в острог-то не хочется...

Аксентий ловко отворотил конец рукава и за лацканом показал нож. Оксана помертвела.

- Это-с я всегда про запас ношу. А вы будто ни про что и не слышали. Я здесь чужой и вы чужие-с... Выдадите про мои лишние с вами разговоры, ведь ничего не выиграете. Пожалуйте-с ручку, сударыня, приехали! Миль-пардон! - добавил он громко, уже у крыльца.

Ловко выпрыгнув из коляски, Аксений свел Оксану еще ловче по ступеньке наземь, потом в сени.

- Вам бы нашей барыней быть, повелительницей, полковницей! - весело заключил ор, снимая шляпу с кокардой, когда Оксана в яркой алой клетчатой юбке и в дорогом платке и монистах входила с крыльца в сени. Полковник начинал одевать ее щегольски.

- Лошадей выпрячь, да и выводить получше! - крикнул между тем полковник из окна кучеру, не без радости подхватя на лету слова Шкатулкина и самодовольно любуясь соблазнительною красотой Оксаны, ее здоровым полным станом, густыми русыми косами, побледневшим и слегка захудалым лицом, слегка впалыми томными глазами, и этим живописным украинским нарядом, шитою пестрыми шелками сорочкой, монистами и яркою алою клетчатою юбкой.

"О! теперь я за нее спокоен, она не убежит! - решил в восторге полковник, провожая глазами щегольскую ечтверню любимых лошадей, удалявшихся в мыле и в пене к конюшне.- Вот я поеду на торги, пшеницу продавать в Бердянск и ее возьму, в театр повезу, еще платьев ей понаделаю. Наряды кого не соблазнят!.. Да, кажется, она уже и беременная... Все в ней хорошо; пылу только этого нет; какая-то вялая будто, тихая да молчаливая..."



Где-то, у кого-то при каком-то разговоре у Панчуковского завязался спор о педанности владельцам крепостных дворовых. Полковник доказывал, что верность и честь - принадлежность одних людей благородной крови, что если есть звери породистые, то есть и люди породистые, люди белой кости.

- Я, господа, демократ в душе; но кровь, лучшие предания человеческой семьи - это такие вещи, такие, что я...

- Ах, полковник, ваша правда! - перебила его соседка Щелкова, протискивая свой чепец и свой чубук в кружок, по обычаж обступивший местного Токвиля,- я вам расскажу свежий пример...

- Какой? Какой? - спросили слушатели.

- На днях я ездила к золовке моей, за Дон. На одной из этих скверных донских станций собралась огромная толпа проезжающих. Куча всяких подорожных лежала на столе, а лошадей никому не давали,- ждали какое-то важное лицо третьи сутви...

- Это ужас, ужас! Вт наши почты! вот злоупотребления...

- Не в том дело,- сказала Щелкова,- а вот в чем. Тут же сидела, скучая, одна почтенная и премилая дама, поме
Страница 25 из 44 Следующая страница