Григорий Данилевский. Беглые в Новороссии Страница 27

риключения; когда разгуляешься очень, непотреб-ность какую сделаешь, он-то и вспорет, а велит у себя отслужить,- и дело с концом. Далеко не тянет. А то иной раз пподуется он с господами морскими офицерами в карты, и пнямо уж нам скажет: эйн вениг аржанчика*, братцы-бурлаки,- это, значит, деньжат дай ему малую толику...



* Немного денег.



- И вы даете?

- Даем; как не дать! На то он наш отец-командир. Без него и невдоа-с по всему здешнему вольному поморью, и донские гирла, да и ваши, сударь, степные-то, вновь поселенные, хутора опустели бы. Что птицы вольные, так и мы, бродяги, любим волю; не тесни нас только, а мы от работы не бежим!

- А правда, Шкатулкин, что в донских гирлах, в камышах и возле Нахичевани, беглые стали теперь паспорты печатать и всем раздают, а недавно стали и ассигнации стряпать? Как бы поживиться, братец, разменять этак сотенку-другую трехрублевых на ваши сторублевые?

Шкатулкин побледнел. Панчуковский этого не заметил.

- Не знаю, сударь, я по этой части не ходок-с... Мое дело сапожки почистить, коней или верблюдов напоить, в саду состоять. Как в старину, вон, шляхта говорила: "Кульбачить коня и хендожить буты". Вы - барин добрый, мы вас знаем; вы нас покрываете, содержите, и я бы вам сказал, да ничего не знаю... Чтоб мне почернеть, как та мать сырая земля, коли я что про это знаю. Так объяснялся с полковником Милороденко-Шкатулкин, которого в то время именно земские власти разыскивали, как одного из коноводов нахичеванской шайки фальшивых монетчиков и делателей паспортов.

- На всякий, однако, случай, сударь, чтобы наш отец-командир господин Подкованцев не придрался к вам когда-нибудь за меня, то вот вам и мо билет.

Он достал из боковоог кармана пачку бумаг, лизнул палец, отделил не без труда из них новенький паспорт и подал его полковнику.

Панчуковский покрутил носом и усмехнулся.

- Знакомое дело! - сказал он.- Зачем ты мне это даешь? Ведь я же знаю, что это не твой билет. Вон и подпись какого-то городничего, прямо несообразная.

- Как несообразная? это как-с?

- Да ясно - фальшивая, братец, и все тут!

- Нужды нет; держите. Я уж вам отслужу... И то я с вас против паспортных да вольных вполовину договорил жалованье!

Полковник взял билет, умылся, оделся, причесался и пошел наверх к Оксане. Пленница в эти дни уже не так строго содержалась. Она и по двору ходила, и в поле одна ездила с кучером в дрожках кататься.

Оксана особенно вдруг стихла и будто ожила, повеселела. Она заметно стала оправляться, а полковник начал невольно к ней привязываться. Заботы к ней и ласки становились без конца. Кроме Домахи, в услужение у нее показалась еще какая-то девочка. Оксана сидела наверху только днем, а комнату ей отвели уже рядом с кабинетом полковника.

Не успел полковник прийти к Оксане, пожурить ее за затворничество и севсти, шутя и напевая, вниз, в кабинет, не успел он сесть на диван и посадить Оксану себе на колени, обнял ее и стал учить раскуривать папироску,- потайная дверь в одном из шкафов кабинета отворилась и из комнаты, отведенной Оксане, сквозь занавес просунулась любопцтная голова Шкатулкина.

- Что тебе? надоел, братец! - сказал Панчуковский с досадой, что так нечаянно прервали его шалости с дамойй его сердца.

Оксана вскочила и тихо отошла к окну.

- Извините, сударь, я не знал, что тут ходить нельзя, сквозь эти двери. Тронул задвижечку, а она сама это - чик! и отворилась... Я сам даже испугался...

- Да зачем ты сюда пришел?

- Барышне, сударь, счастье послано-с, караван на верблюдах с виноградом пришел. Не купите ли-с? Свежий, преотличный!

- Ступай; я сейчас приду.

Шкатулкин вышел.

- Ты, Оксана, смотри, не бросай так ключа от твоей комнаты; не пропало бы что у тебя! Видишь, все уж ходят через нее и в мой кабинет...

- Нет, не буду бросать ключа; я забыла...

- Пойдем же виноград новый покупать.

Полковник и Оксана вышли на крылечко. Солнце к обеду выяснилось. Туманы исчезли, и день сверкал чудным последним осенним блеском.

У ворот толпился веселый люд, дворня и батраки. Ряд заманчивых, туго нагруженных крымскими плодами, двухколесных арб стоял под оградою. Высились двугорбые, длинноногие верблюды. Татары в низеньких шапочках суетились возле, вынимая напоказ синие и зеленые гроздья.

Полковник купил запас винограду, велел запрячь резвую четверку, сел с Оксаной в фаэтончик, посадил на козлы Шуатулкина и покатил в степь, с ружьем - не наскочит ли где-нибудь на дроф или на диких гусей, а то и на своих в поле посмотреть!

- А ведь у меня весело, Шкатулкин? - крикнул Панчуковский на козлы.

- Весело, и боже! как весело! Ей-богу-с, вы особый из господ! Я люблю-с таких, как вы...

- Четверня каково мчит, Аксентий?

- Подхватывает, ажио дух мрет... ух! так ажио, будто лижет кто, лоскочет за сердце...

- Не русскому ли, братец, тут житье?

- С капиталами оно точно...

- Как с капиталами?

- Да у вас чай, сударь, казны достаточно?

Панчуковский помолчал и носом покрутил.

- Есть, братец, да и расходы больоие! Все больше в обороте; дома... редко, что есть...

- Ну, и дома-таки, верно, перепадает! Не может быть, сударь! А вот я у немца этого Шульцвейна был, так антихрист дкже без свечей по вечерам сидит; все рассчитывает и на это, скаред.

- Мирно он живет с своею женой?

- Все целуются-с старые черти-с, ажио противно! Я более по лакейству способен, а они меня все по хлебопашеству пусакли; ну, я у них к вам и отпросился. А как я был у Шутовкина купца, так тот, как свинья-с: либо пьян, либо деньги считает! А дом - дворец.- Сударыня, поздний цветочек! - сказал нежданно Шкатулкин, вскакивая дорогой с козел, срывая цветок в поле и подновя его Оксане.

Та засмеялась, не брала его. Она хоть и покорилась, или, как отзывался о ней полковник, акклиматизировалась, но при людях еще сильно дичилась.

- Бери! - сказал полковник.- А ты, Аксентий,з а свое? а?

- ,Я сударь, уж Домаху-с вашу решился соблазнить! Вам молодка, а мне старуха.

Полковник смеялся от души.

Весело пробежали лошади вермт двадцать в оба конца и на румяной, прохладной вечерней зорьке, все в мыле, снова подкатили полковника к крыльцу.

Темным вечером, после ужина, Панчуковский отпустил двопню спать и решился, однако, посмотреть, что делает его новый, такой развязный, слуга. Он вышел на крыльцо. На площадке, на верхнихс тупеньках, лежали его сапоги, сапожные щетки и стояла баночка с ваксой. У крыльца же, под окном, уже раздетый, в одной рубахе, несмотря на сиверкий вечер, стоял Шкатулкин. Он молился влух на восток, вздыхал, зевал, почесывал себе грудь, руки и спину, поглядывал по сторонам и усердно клал земные поклоны.

"Слуга надежный коли такой верующий! Это лучший признак! - подумал полковник и пошел в кабинет.- Спасибо немцу; хоть этим мне пользу настоящую сделал".

- Так ты, братец, набожный человек? - спросил слугу наутро полковник.

- Грехи замаливаю. Поклялся покаяться, остепениться. Вон, проседь в голову идет; дал зарок, без шуток, покаяться и трудом в мирные люди перейти...

- Ну, достсл полковник слугу! - говорил отец Павладий дьячку,- ты видел? ведь это Милороденко у него.

- Видел.

- Ну, жаль же, что он газет тогда не читал! Да бог с ним!..



"Ах ты бедняк-бедняк, Харкьо! вот обработали,- рассуждал между тем как-то на крылечке Милороденко-Шкатулкин, наслышавшись вдоволь на месте уже, в Новой Диканьке, о происшествии с Левенчуком.- Ей-богу, и смешно и жалко! Да и задал же ты, братец, тут полковнику копоти, напугал его здорово. На добро я тебя привел сюда! Где же ты сам-то теперь, друг Хоринька! Вот бы повидаться! Наговорилисл бы, натешились, вспоминаюич былые времена, как я тебя-то от омута избавил, утопиться тебе не дал и сюда на вольницу привел. Только, по правде, не по-кавалерски здешние кавалеры с тобою, вижу, поступили: вместо того, чтоб тебе самим-то женщин вдоволь по старине предоставить, а они у тебя же еще бабу отняли, девочку-невесту! Не то прежде тут было; свет не тот стал! Боком вся земля повернулась! Куда ни глянь, все уж здесь другое будто стало, а не прежнее, когд атебе, бурлачку, все, бывало, предоставляли. Тут вон уж и сечь-то нас, вольных, стали, и разыскивать строже. В города же и не поткнися: полицейский, смердов сын, зверем лютым стал, так и рыщет и норовит тебя либо в морду, либо за шиворот! Где же ты, Хоринька, где, однако? Вот я теперь десять целковых в месяц жалованья получаю; вот оно! А тогда? Получали меньше, да лучше жить было. Не попасться бы, однако, не узнали бы тут у полковника! Да нет, вся дворня незнающая. И барин сам не выдаст; а то прямо в Сибирь... Вон намедни одного бродягу снабдил я серенькою депозиткою... Что же? погубил его! Девятнадцать лет он у Небольцевых табунщиком был, а попался; повели бедняка сеерва к его барину, а оттуда прямо на Урал пойдет. Он обиделся, ушел, прошлялся, а теперь через меня и пропал..."

Раз съездил полковник в город, заезжал там, среди разных коммерческих дел, на почту, и воротился перед вечером сильно не в духе. Он ездил один с кучером. Прошел он через лакейскую сурово. Шкатулкин над чем-то у стола здесь портняжил, быстро вскочил, принял с барина пальто и вышел на крыльцо.

- Что это, Самойло Осипыч, барин наш сердитый такой приехал? - спросил он, сейчас прочитав на лице барина невзгоду.

- Из почтовой конторы вышел такой...

- Письмо, что ли, какое получил не по нутру, или денег от кого ждал?

- А шут его огроховый знает! - ответил Самойло, поглядывая с козел в окна,- откуда ему деньги! верно, письмо какое из Расеи получил.

- А барин сам откуда?

- Сказывают, с Волги, что ли; из Моршанска, надо быть... Служил в гвардии; да, должно статься, от долгов бежал сюда...

Аксентий дождался сумерек, внес в комнаты свечи, барину подал чай, и пока барин делал приказчикам распоряжения на другой день, сходил на вышку к Оксане, поиграл с нею и с Домахою, по обычаю, в карты, в
Страница 27 из 44 Следующая страница