Григорий Данилевский. Беглые в Новороссии Страница 3

тая родина и чужая даль сжимали бедное, напуганное сердце.

Разбудилии их песни жаворонков и все крылатое население степи, сверкавшей под каплями крупной утренней росы. Голубые туманы переливались вдсли. Слева шли волнистые зеленые косогоры. Справа синело не то море, не то та же бесконевная, будто в гору идущая, степь. Что-то отдавалось уже не украинскими, простыми и тихими картинами, а чем-то иным...

- Видишь эти пустыри? - допытывал Милороденко,- много я тут помыкался! В Москве теперь я пожил два года, а сколько уже здесь перемены. Вон, видишь, уж хуторок лепится над балкою, садик разводят, пруд мигом вырыли, мельницу-ветряк ставят, панские горницы строят А два года назад тут одна степь была. Теперь и дорогу туда протоптали. Так и при запорожцах тут заимки занимали. Вся наша и земля тут старозаимочными хуторами стала. Наши предки с тобою тоже сюда пришли и закрепостились. Ну, а мы с тобою уж теперь вольные...

Миновав еще два-три пустынных аула, пешеходы вошли в область разнообразных новороссийских колоний и под вечер очутились у знаменитого порубежного в крае шинка Лысой Ганны, которого так боялся Милороденко. В шинке и кругом шинка, близ байрака, сновали какие-то люди. Фургоны стояли, волы паслись, верблюды шагали к водопою. Мелькали татары в бараньих шапках. Двери в шинок были распахнуты настежь. Волынка и две скрипки брннчали у крыльца. Музыканты были слепые нищие. Старший из них затягивал под музыку песню: "Ой, фортуне, фортунонько! де до тебе стежка?" Милороенко ввел Левенчука в шинок, ткнул пальцем на бородатого жида-шинкаря, сказав: "Вот это ж и Лысая Ганна!" - узнал двух-трех соседних знакомых и заметался.

- Всечестнейшая и преблагородная компания! - сказал он,- целуйте меня, я Александр Дамский и опять между вами. Лейба, шельма, водки!

- А! это ты, Дамский? - отозвались его приятели из посетителей Лейбы, все народ мрачный и бедовый.- Где был? откуда пожаловал?

- Из Киева, антихристы, из Киева; а был и в Москве, милочки. Дважды нажился в это время и дважды продулся! Да меж вами доносчиков нет?.. Тронь меня, я и ножом теперь пырну,- не замай! жить хочется, жить давайте мне - я теперь вольный человек! Пришел это мимоходом к барину к своему на хутор, говорю: "Полно биться, будем мириться". А он, как положил, и всыпал мне двести. Я опять тягу.

Чего только не делал тут Милороденко. Помня зарок приятеля, Харько сперва было воспротивился просьбам его дать денег. Но уже Александр Дамский хлебнул горькухи и преобразился. Про розги и свидание с барином он врал для щегольства. Из веселого и кроткого человека - это стал зверь: ноздри раздулись, лицо побледнело. Он свистал, прыгал, давал приятелям пинки, кричал: "Воля, воля! Я ведь вольный!"

- Ах ты, хохол-свинопас! - крикнул он на всю хату Левенчуку.- Слышите, добрые люди, денег не даер! - И ни слова дальше не говоря, поопотчевал сопутника страшною затрещиной, дал пинка в спину, а потом в живот... Со сверкающими глазами, со скрежетом зубов и растрепанный, отнял он под вечер у перепуганного и избитого Харько все свои деньги и пустил пир во все заставки.

Левенчук ждал два дня, наконец, выпросил у шинкаря кусок хлеба и пошел куда глаза глядят. Событие с ним никошо не удивило. Его насмешливо обходили как новичка.

Приставши безмолвно к первой партии косарей, он обрадовался, что его ни о чем не спрашивали и ему ничего не говорили, и прокосил у какого-то колониста более недели. Потом его направили по соседству, к помещику, полковнику Панчуковскому.

Левенчук пошел указанною доногой, скоро нашел на Мертвых Водах Панчуковского, увидел среди степи его новый красный кирпичный дом, кругом которого возводили высокую каменную ограду, а в стороне кирпичную с фронтонами и под железною крышею огромную овчарню. Вся усадьба, как видно, только что обзаводилась и напоминала скорее ирландскую или саксонскую ферму, чем украинский заднепровский хутор. Левенчук пришел прямо к панскому крыльцу, гле уже дожидаьись другие. Вышел господин молоденький, с белокурыми усиками, франтовато одетый.

- Здравствуйте, ребята! - сказал он бойко, по-военному.- Много вас пришло?

- Шестьдесят, ваше высокоблагородие.

- И все больше нашего поля люди? - спросил и весело подмигнул полковник.

- Точно так.

Полковник, увеявший всех, что тот не хозяин, кто не вырос под крепкою командой и сам не выучился повелевать, умел-таки владеть приходящими к нему.

- Ну, милые люди, будьте же гостьми! Завтра сенокос за речкой; у кого пачпорта нет, тому цена полтина ассигнациями в день; у кого есть - полтина серебром. Ступайте в контору, выпейте по чарке водки и пока марш на ток молотить!..

- Рады стараться! - гаркнули пришедшие и пошли в контору, хваля ласковость и бойкость умелого господина.

Левенчук в конторе записался на месяц. Взволнованный и все еще в тумане от небывалой новой жизни, он очутился с хозяйским цепом в руках на току, стал постукивать по снопам, глянул в сторону и обомлел... Милороденко! Он глазам своим не верил. В какой-то дырявой нищенской свитке, с бледным испитым лицом и потускнелыми глазами, брошенный в шинке Лысой Ганны неделю назад, его вожак и товарищ был уже тут и также тыкал цепом в снопы, в двух шагах от него. Улучив минуту, Харько поровнялся с ним и шепнул, подсмеиваясь и вместе пугливо посматривая на него:

- А что, дяденька, и вы тут?

- Тут,- отвечал тот со вздохом и, тихо повернувши тусклые и испитые глаза за клуню, кивнул туда головой. Оттуда неслись хлопанья кнута и крики. Кого-то секли, а полковник, громко считая удары, приговаривал в антрактах наставления, то сердясь, то весело причитывая прибаутки.

- Кого это, дядюшка? - спросил пугливо Левенчук.

- Товарища там нашего одного; я угомонился, видишь ли,- а тот и сегодня пьян напился, и барину здешнему нагрубил на работе, да и с приказчиком тут не поладил...

- Так и здесь, дядюшка, секут? Тут же мы на волее?

- Ох, и тут! порядки эти и здесь заыодятся, видишь! Давно я тут не был; ну, без меня оно так и стало. Да ты на то не смотри: полковник добрый человек; отчего же и не посечь дурака, нашего брата? хуже, как в стан явит, а ты беглый!

- По чем же вы стали? - спросил Левенчук.

- По гривеннику...

- Отчего так мало?

- Среди недели, видишь ли, пришел и одежду еще хозяйскую занял. Что делать! И на это тут иные порядки на беглых стали. Прогорел я; ну, да авось поправимся скоро!

- Вы же толкоыали про мед да сало, дяденька? Где ж те горы и места, что кормят и поят вдоволь, и где та воля живет и сама промежду людьми ходит? И тут, как у нас на панщине!

- Э, подожди, не все разом! А пробоваал, Хоринька, борщику с сальцем или с свежей таранью? Тут поблизости и ловят эту рыбу. А?..

- Пробовал.

- А что, вкусна?

- Рыба вкусна, да и работа вкусна; у нас дома так рано не встают и поздно не ложатся. Тут все построже. Загляделся - и гонят. А рыба вкусна...

- То-то же, голубчик Хоринька! Да слушай: как бы опохмелиться? Откажись сегодня от порции своей для меня... Я тебя отблагодарю; а с завтрашнего дня уж я ни-ни... ни капли! Ведь ты знаешь, что я только тогда пью, как сюда на волю вырвусь! Прости ты и мои побои в шинке. Сказано: человек дорвется до безопасности, паном стал сам, ну, и пропадай душа!

Хоринька отказался от своей порции, и Милороденко опять повеселел, хотя цепом стукал по снопам до вечера молчаливо и никого не смешил и не озадачивал своими шутками.

Дни потекли незаметно. Вся почти артель полковника, человек до двести, состояла из беглых; они часто менялись, уменьшались в числе. Были из них и постоянные, нанятые по годам и более. Тут был значительный риск. Они жили в особых избах и землянках. Пуританские чистые нравы этого народа не допускали на работе никакихх споров и ослушания. Все шло, как на ученье рекрут и на глазах самого свирепого командира. Ночевали летом работники под открытым небом, где-нибудь поблизости в овраге; прятались в току или в овчарном сарае. Становой, купленный здесь недешево, очевидно нарочно сюда не заглядывал. Но жизнь беглой артели была вечною тревогою, вечным ожиданием. Вот налетят - в кандалы, по этапу - и марш обратно в постылые хутора, на работу!.. Расплачивались с бурлаками еженедельно по субботам. Зато в воскресенье было уже их время. Иные и тогда работали за половинную цену, другие расходились по соседним и дальним шинкам попить и побалагурить с наплывными же, беглыми девчатами.

- Да! - говорил какой-то рябой в красной рубахе богатырь, также из беглых, нанявшийся у Панчуковского,- вы вот, ребята, спокойны: полковник - человек-огонь, и начальство свое, должно быть, для нас ублажает! А вот я нпмедни у немца за Мертвою молотил, слышим - звенит колокольчик. Немец вбежал, кричит: "Кто бродяга, марш в поле!" Мы, бурлаки, по-за скирдами да в ров. А становой за нами, всех перевязал... Насилу откупился немец: пятьдесят червонцев, сказуют, дал. У моего пана на Ворскле я кучером был, уж тот за нас так не потратился бы...

- Ну нет! - беседовал, в свой черед, покуривая трубочку, Милороденко,- как им, чиновникам, не разыскать нас, коли б сами паны не думали откупиться за нас! не то что людей с собаками,- собак людьми отыщут, коли захотят! Чутье уж у них такое! -Толпа захохотала.

- Как так? Расскажи...

- А вот как. Был у нас не тут-то, на вашей вольной земельке,- а у нас, в панской нашей Расее, был в уезде судья, отличный, распредобреющий и еще молодой человек, и жена у него писаная красавица; наехали раз к судье гости, значит, ближние и чужие дворяне, и в скорости пропала у него, после их съезда, пара лучших собак,- а он был завзятый охотник. Не было тогда судьи дома. Кто украл? - "Кто-нибудь из гостей, значит, побаловал!" - "Ну, красть дворянам не полагается!" - думала судьиха; да, долго не думав, выследила через людей дорожку в соседнюю губернию, куда увели собак, велела запреч карету, села сама молодочка, да и покатила туда. Уговорила тамошнего исправника, подъехала к тому господину, попросту, значит, укравшему собак, сама остановилась на селе, а исправник пошел к нему да и н
Страница 3 из 44 Следующая страница