Григорий Данилевский. Беглые в Новороссии Страница 30

толкьо нам и давал доход, повторяю, при крепостном состоянии; а теперь все вздорожает, и земледелию отныне шабаш!

- Позвольте, позвольте: почему вы так думаете, чоо к нам не двинутся переселенцы из великорусских губерний? - спросил Митя Небольцрв, старший из братьев-хозяев.

Панчуковский громко и резко захохотал:

- Ах вы, простота-простота, душечка! Ну, бросит ли наш туляк, владимирец или пскович свою дымную лачужку, бедную ниву и родичей, чтобы явиться к нам в гости? Да он скорее пойдет в Москву на фабрики или на барки на Волгу на заработки, чем решится к нам переселиться. Через сто лет, так, не спорю; а теперрь оставьтр, господа, надежды. Не верьте вы нашим чухонским Штейнам и новоиспекаемым Кавурам* с Невского прочпекта! Ведь в Питере, куда ветер подует, туда и все песни летят! Был у меня там один приятель - чиновник; верите ли, если бы вот ваш, Адам Адамыч, пудель ему сказал, что в моде, положим, голубые шляпы, он бы в департамент тотчас голубую шляпу надел...

Слушатели рассмеялись.



* Штейн Лоренц, фон (1815-1890) - известный немецкий социолог и историк.

Кавур Камилло Бензо (1810-1861) - государственный деятель Италии.



- Как, как, Владимир Алексеич? Пудель? Голубые шляпы?..

- Право! На этого же самого чиновника на даче воры как-то напали; что бы вы думали? Он залез под кровать и стал оттуда впотьмах лаять собакою. Это собачье искусство только его и спасло, дачу ограбили, а его оставили в живых.

Лакей внес водку перед завтраком. Хозяева суетились. Слушатели, в восхищении от острот Панчуковского, похаживали, шушукались. А он ораторствовал, не переставя.

- Что мне, госопда! Я не от личных огорчений говорю. Я счастлив, богат, свободен как ветер, хтоь и эгоист, господа, и считаю в душе это чувство лучшею рекомердациею человека.

- Не всегда, полковник! - возразил опять Митя Небольцев, желавший хоть чем-нибудь оспаривать бойкого местного краснобая и идола,- и у вас бывают невзгоды! вы вот перебили у Шульцвейна степь, а саранча на ней все травы съела!

- Зато у меня с прошлогодней пшеницы и со льна тепарь одним золотом семьдесят тысяч целковых в кассе лежит, не считая депозиток...

Полковник повел глазами. Перед его носом в это время стоял его новый камердинер, Аксентий Шкатулкин, и вежливо ждал минуты ему что-то сказать.

- Прикажете лошадей отпречь? - спросил он тихо барина, когда тот замолчал.

- Нет, я сейчас после пирога уеду! - ответил громко полковник и прибавил шепотом,- не лезь, когда тебя не спрашивают. Жди,- после пирога велю запрягать...

- Куда вы, куда? - зпговорили хозяева и гости разом.

- Надо домой; есть дела!

- Останьтесь, ради бога, останьтесь. В кои-то веки вас дождешься!..

Полковника упросили, и он остался. Он продолжал:

- Следовательно, я состою в кругу недовольных по убеждениям, а не из личностей. Я за себя молчу. А прислушайтесь вы к толкам в степях, на проселках и широких столбовых дорогах, в шинках и на возах с снопами, у переправ мостов и по взморью. О чем толкует народ здесь и везде?

Слушатели тревожно молчали, утопая в табачном дыму. Полковник встал и дико оглянулся по комнате, закидывая за уши волоса.

- Народ готовит нам штуки-с, господа! Да, да, да! Зовите меня алармистом, иллюмина-том...* Я нароб наш знаю, я вращался и вращаюсь в нем! Он готоивт нам такие штуки-с, что нам не расхлебать!.. Один косарь косил у меня этим летом. Я любил с ним говорить. Раз он меня на днях спрашивает: "Видно вы, барин, проглотили черта с хвостом, что так разумны; скажите мне, правда ли, что нам волю хотят дать?" Я говорю: "Правда, мой миленький; только имейте, говорю, терпение, ждите".- "Да, оно так,- отвечает он мне,- только пошли у нас слухи по ярмаркам, по церквам, по шинкам, по дорогам тут и по распутиям, что не одну волю нам дадут, а также и всю землю вашу навеки". Вот и подите-с!.. затевают кашу... А я народ знаю и меня народ любит; я популярнее всех вас,- а что они со мною было сделали! а?



* Алармист - человек, склонный к панике.

Иллюминат - член тайного религиозного общества, боровшегося с влиянием

иезуитов.



Панчуковский замолчал. В кабинете кто-то вздыхал, точно будто кто плакал. Он оглянулся: помещица Щелкова, от простуды бывшая с завязанною шеей, тихо подошла из залы и держала платок у глаз. Она закашлялась и ухватила полковника за полу.

- Месье Панчуковский, скажите, бога ради скажите, наконец, чего нам еще ждать, чтобы я могла, имела силы вовремя все сделать, приготовиться? Я женщина глупая, слабая, все меня пугает, все...

- Во имя отца и сына и святого духа, аминь! - раздался голос из залы.

- Господа, молебен! - объявили братья-хозяева,- наше духовенство опоздало немножко! Да расстояния виноваты; наш приход в Андросовке, за тридцать верст... Пожалуйте. Обычаи дедовские мы соблюдаем.

- А мы с вами, Авдотья Петровна, после потоллкуем! - сказал Панчуковский.- Видите, молиться зовут; а ведь я ретрограад и плантатор, как меня здесь обзывают: нельзя, система требует.

Гости вышли в залу. Тут уже блеском сияла толпа раздушенных дам и барышень. Легкие и воздушные очаровательные платья их напоминали близость приморских городов и возможность самых тесных сношений с чужими краями. Свежие итальянские шляпки, турецкие шали, лионские шелк и бархат; марсельские и греческие духи били в нос каждому. Черные брови, смуглые личики, легкие станы, живые движения... "Вот она, наша-то Новороссия! - шептал за молебном Панчуковский, подталкивая Митю Небольцева,- отрадно отдохнуть от работ и нажтвы, глядя на наших красавиц!" Щегольской камердинер полковника в зеленом ливрейном фраке, с бронзовыми пуговицами и при цептчке, также был тут, выйдя из лакейской, стоя у дверей и молясь богу. Молодой красивый священник, из херсонских греков, читал в нос и гнусил нараспес, так и пронизывая всех зоркими глазами из-под черных широких и густых бровей. На нем была ярко-лазоревая ряса в каких-то серебряных звездах и блестках; на груди наперсный крест, а пояс и нарукавники, вышитые гарусом и стеклярусом.

Студент Михайлов, стоя тут же с своими птенцами, невольно вспомнил отца Павладия и его уединенную, бедную и старенькую обстановку. Впереди всех стояла, вся в белом, именинница, семидесятилетняя мать хозяев, первая переселенка из помещиц сюда, на Мертвую.

После молебна стали закусывать. Гости опять столпились в кабинете, как ни старались Митя, а потом и Сеня Небольцев обратить их в гостиную к дамам. Полковник, куря сигару, постарался опять начать разглагольствовать, стоя перед Щелковой.

- Вы толкуете, Авдотья Петровна, что с Дону, из казаков, если и их коснется реформа, к нам двинутся руки. Пустое-с! Извините. Знаю я этот почтенный и воинственный народ...

- Что, что? - подхватил Митя Небольцев,- я казаков люблю, народ лихой; там я был влюблен, господа, недавно, и не позволю их бранить - извините...

- Отсталые люди, несовременная татарщина, господа, эти ваши казаки! Что за военные арматуры в наш мирный век у каждого из них, вместо гражданских наклонностей! Что за учителя при саблях и что за чиновники при шпорах! А встретитесь вы с ними на пароходах, которые уже врываются в их Дон, или в домах где-нибудь, куда уже являются наши и заграничные журналы: сидят, молчат и хлопают глазами либо пьют... За пуншем да за картами только их и услышишь! Да что и слышать: дичь, беседы Тамерланов!

- Э, камрад! повторяю,- не нападайте так на моих лихих казаков! - перебил опять Митя Небольцев,- поссоримся! я один за всех их на дуэль вас вызову! Вздор вы говорите.

- Да уж если на то пошло, так слушайте! Был у меня приятель тут по соседству, исправлявший должность учителя уездного училища, и захотел он нажиться, поехал к ним, к казакам-то, на Дон, там библиотеку где-то публичную открыл. Последние деньжонки, бедняк, на нее убил. Что же бы вы думали? Приходит к нему подписаться на чтение сын какого-то ихнего там не то купца, не то горожанина; залог оставил. Рвение к литературе показал; признался, что круглый невежда, что учиться хочет, и попромил ему выбрать что-нибудь для чтения. Учитель-библиотекарь выбрал ему Белинского, Грановского там, что ли. Радуется, что такое стремление у малого заметил. Что же бы вы думали? Через неделю приходит кучер от батюшки этого малого и приносит обратно книги. "Старик, говорит, прислал ваши книги обратно; готов и залог вам оставить задаром - только не давайте его сыну больше ничего читать: от дела отбивается!"

Все начали ахать, возражать, уверять, что это преувеличения.

- Что вы, господа, этому не верите? - возразила невпопад, не расслушав дела, Авдотья Петровна Щелкова, желая поддержать полковника,- я сама от детства ни одной книги до конца не прочитала; все некогда... книги вред, да и не для нашего брата степняка они писаны! Недаром я бросила Рязань и сюда закабалилась!

- Нет, нет и нет! - заключил полаовник,- если справедливы слухи о близкой, наконец, реформе крестьянской, наши села запустеют, хлебопашество упадет! Мы разоримся, обнищаем все. Если бы, господа, я был американец и жил с вами не в России, а, положим, в Виргинии или в штате Мерилэнде,- я, в случае войны за невольничество, стал бы открыто на сторону закабаления негров...

- Негров? вот мило! - сказали некоторые дамы, под общее увлечение входя также в кабинет и протеснясь к полковнику,- это что-то из "Хижины дяди Тома"...

- Пустозвоны ваши литераторы! - крикнул, наконец, с запальчивостью Панчуковский,- ну, чего они не напичкали в эиот сборник всякого вздора! Что за святость сттаданий у этих скотов? Что за поэзия побегов и воспевание освобождения от трруда! Ведь рабство это - труд, а труд - кусок хлеба, а хлеб - честь, нравственность! Уж не вздумают ли идеализировать и наших беглых беспаспортных бродяг, месяца полтора назад заставивших меня, из-за расчета с негодяями-косарями, выдержать правильную осаду?..

- Ах, месье Панчуковский! - лукаво разахались дамы и девицы, знавшие между тем настоящую причину соблазнительного скандала, посетившего полковника,- расск
Страница 30 из 44 Следующая страница