Григорий Данилевский. Беглые в Новороссии Страница 33

ыскать! добраться бы мне, наконец, до него! Какова дерзость? И что длеается со мною,- непостижимо! Откуда такие напасти?" Раздался громкий конский топот. Прискакали на блеск фонаря на батрацких лошадях Антропка, приказчик, летом бывший причиною неудовольствия косарей, и еще четыре работника, наскоро, даже без шапок.

- Вот вам фонарь; скачите, догоняйте, молю вас, ловите его!..

- Слушаем-с! Вряд ли уйдет!.. Разве где лошадь припасена у него, али снег успеет запорошить следы.

- Разве и мне не поскакать ли также с вами?

- Еще чего бы не было! Лучше оставайтесь. Домой идите... Мы мигом обознаем все! - крикнул из-за канавы приказчик, и верховые поскакали.

Панчуковский пошел к дому, он был в сильном волнении. Начинал действительно падать снег. Не успел он до ворот дойти, как повалили огромные хлопья.

"Уйдет, уйдет! - думал Панчуковский,- пропало мое дело. Вот бы поймать его! Что до суда и следствия, а я бы его еще сам пробрал..."

Во дворе было тихо. В кухне не светились уже огни. Было освещено по-прежнему только окно наверху в доме, у Оксаны, да в лакейской виднелся Аксентий, смиренно копавшийся с иглою и с какою-то одежей у свечки. Сторож, по местному названию "бекетный", не сразу отворил на оклик барина ворот. Слухи, действительно немаловажные, ходили о шалостях местных грабителей и воров, и все держали ухо востро.

- Кто на очереди? - спросил Панчуковский.

- Самойло.

- На же спички, Самуйлик, да беги скорее в кухню, зажги конюшенный фонарь и давай его мигом мне! Есть дело; может быть, сейчас также поскачем с тобою; оседлаешь тогда мне жеребца!

Седой хрыч Самойлш с просонков у сторожки едва разобрал слова полковника, пошел, переваливаясь, и воротился из кухни с зажженным фонарем.

Панчуковский наскоро передал ему о случившемся. Отворили конюшню; Самуйлик побежал в каретник взять седло, как за воротами раздался снова шум и громкий крик приказчика: "Отворяйте!"

- Стой! погоди! - сказал Панчуковский и сам пошел, прислушиваясь к говору за воротами.

- Да отворяйте же! - кричал приказчик,- это мы, свои! лисицу поймали!

Самойло звенел ключами. За воротами кто-то тихо охал.

Верховые въеъали во двор. Подвинули к лошадям фонарь. Полковник взглянул. Антропка сидел на седле, качаясь. Он весь был облит кровью...

- Что это? кто тебя ранил?

Антропка молча указал в сторону, хватаясь за бок.

- Живодер, сударь, успел опять зарядить ружье и, выжжав нашу погоню, выстрелил...

Панчуковский выхватил у Самуйлика фонарь, поднес его к человеку, связанному уже по рукам и ногам и прикрученному за шею к седлу приказчика. С волосами, упавшими на лицо, и запорошенный снегом, перед ним стоял, мрачно понурившись, Харько Левенчук.

Сперва было полковник его не узнал.

- Ты меня опять поджигать пришел?

- Тогда не поджигал; вы на меня донесли, меня ославили; так я уж думал один на один посчитаться...

- А, вот что! Слезай, Антропка! Батраков остальных сюда! Держи его! А! так ты признаешься? Слышите вы все?

Самуйлик судорожно заметался. Приказчик убрал в конюшню лошадей. Левенчука привязали к коновязи. Полковник, по-видимому, не горячился, говорил тихо, но свирепел более и более. Сбежались другие перепуганные батраки. Их расставили на часах. Кто был потрусливее, того отослали обратно. Готовилась сцена, какими иногда увеселял себя полковник.

- Розог сюда, палок!

- Чего бы еще не было от этого? - шепнул было Панчуковскому прикажчик.- Лучше бы его так доставить в суд.

- Молчать! Я вас всех переберу! Розог, кнутов, палок.

Явились и кнуты и розги. В доме было все тихо. Туда никто не входил, и там ничего не знали. По-прежнему светились тихие окна Оксаны и Аксентия.

- Нет, душечка! нет, голубчик! - шептал Панчуковский,- пока до суда, так ты опять еще уйдешь из острога в печку, а вот я тебе перемою тельце, переберу по суставам все твои клсточки... Клади его, Атропка! Самуйлика сюда! Где он? Ну, живее!.. Куда он тебя ранил, Антропка?

- В бок, дробью-с...

Явился Самуйлик, скорчил грустно губы, да нечего было опять делать - воля барская...

- Он, сударь, вольный, может статься! За что вы его бить хотите! - отозвался, сняв шапку, один из батраков.

- Молчать! - орал уже на весь двор Панчуковский.- Каждого положу, кто хоть слово пикнет! Клади его, бей; а ты, Антропка, хоть и раненый, считай... Огня мне; пока выкурю сигарку, не вставать тебе, анафема!

Началась возмутительная сцена...

Левенчук, как лег, не откилкнулся, пока над ним сосчитали триста ударов.

- Довольно! - сказал полковник,- повороти хохла да посмотри: жив ли он? Что хохол, что собака - иной раз их и не различишь...

Левенчука повернули к фонарям лицом.

- Так вот она, воля-то ваша, братцы! - простонал Левенчук, чуть шевелясь от боли,- а вч лучшей тут искали?

Толпа с ропотом шумела...

- Ну, ну, не толковать! Воды ему, окатить его да дать напиться! - крикнул полковник, отходя к крыльцу.- Это кто? - спросил он, наткнувшись на кого-то в потемках и поднося к его лицу фонарь.

То был Милороденко... На нем черты живой не было.

- Барин! зачем вы так тиранили человека? - спросил он.

- Так и учат скотов! Да если и вы все его защищать станете, лучше убирайтесь на все четыре стороны. Лишь бы лес был, а волки будут... Я, брат, военная косточка и шутить не люблю.

Милороденко пропустил барина молча мимо себя.

Но едва полковник скрылся в доме, он опрометью побежал к конюшне, где так ножиданно наткнулся было на истязания былого приятеля.

- Где он, где он? - шептал разбитым голосом Милороденко, расталкивая батраков.

- Вон, Аксентий Дарилыч, водою отливают; замер горемыка, чуть его бросили... Как бы чего барину не было!..

- Барину? - закричал Милороденко,- а человеческую душу загубил, так про эту душу и не вспомните? Еще воды сюда! Снегу на голову - водки в рот. Эй, на вот целковый, сбегай в шинок!..

Очнувшреся батраки зашевелились перед новыми приказаниями. Стадо людское шло туда, куда пастух вел, кто бы он ни был...

Прошло часа полтора. В кабинет полковника вошел Аксентий. Он молча положил ключ от каретника на стол, у подушки Панчуковского. Глаза его были заплаканы, волосы всклочены.

- Ну?

- Извольте ключ-с; приказчик прислал...

Милороденко не поднимал глаз от полу.

- Связали? уложили его в каретнике, как я приказал?

- Заперли связанного. Утром можно в город послать-с... Только знаки, барин, будут видны - не было бы чего...

- Ложись спать да двери запирай! Не твое дело! Терпеть я, братец, не люблю рассуждений. Это ты мог делать у Шульцвейна, у других...

Аксенрий покорно ушел. Прошло еще с полчаса. Все замолкло. Огни везде опять погасли. Ворота со скрипом затворились. Умолкли и собаки, лаявшие под этот необычный ночной шум.

Полковник встал, выпил залпом два стакана воды, надел халат и туфли, обошел весь дом, увидел Домаху, спавшую у дверей Оксаны, зашел на Оксану взглянуть, увидел Аксентия, с смирением агнца храпевшего уже на коврике в лакейской, воротился в кабинет, запер его на ключ изнутри и с легкою дрожью улегся снова в постель, задернув атласный полог. Он долго не спал, слышал, как часы наверху пробили два и потом три, как петухи прокричали вторично. Наконец, он забылся.

Ему все снились отрадные картины. В потайном железном английском сундуке его кассы, врезанном в его письменный стол, грезилось ему, лежат уже не сто пятьдесят тысяч рублей тайно увезенного жениного капитала, а вдвое против этого. Оксана дарит ему сына, толстенького гетманца, с черными кудрями, и нарекуь ему имя также Владимир. А по пустынной, зимней степной дороге, на север тяоется под конвоем длинный этап: впереди его идет в цепях Левенчук, а сзади - уличенная Подкованцевым в сношениях с фальшивыми монетчиками супруга Владимира Алексеевича, рожденная купеческая дочка Настасья Гавриловна Перепелицына. Сон длится далее. Хутор Новая Диканька уже расширился, превратился в мануфактурный и промышленный городок. Полковник назначен военным губернатором, управляющим и гражданскою частью. Высятся кирпичные фабричные трубы. Каменные корпуса поднимаются по улицам. Извозчики ездят. Дремучие рощи окружают собственный дом полковника. "Это уже и отца Павладия перещеголяло!" - думает Панчуковский и вместе с тем в испуге просыпается...

Что это?

Комната его странно осветилась. В дверной секретный шкаф вошли беззвучно какие-то лица. Над постелью его стало что-то высокое... Он вскрикнул и, обезумевши от смертного ужаса, кинулся за края полога.

- Ни слова! - звонко сказал стоявший над ним.- Теперь уж молчи, барин; теперь уж наша воля,- это видишь?

Смотрит полковник: его слуга Акксентий стоит над его ухом и держит собственный револьвер полковника.

- Что ты, Аксентий? с ума сошел?

Шкатулкин, уже одетый в платье своего барина, видно не шутил.

- Барин! - сказал он,- ты теперь молчи; пикнешь слово - вот тебе бог святой - пулю в лоб пущу! Нам что теперь? Все подавай свое и баста! Пролежишь смирно - жив останешься...

Панчуковский оглянулся: за пологом стоял освобожденный, истерзанный им за три часа назад Левенчук. В руках последнего был нож.

- Боже! не сон ли это? - шептал Панчуковский, пугливо взглянув на окровавленные во время истязания волосы и взбитую бороду бледного, как труп, Левенчука.

- Что же вам нужно? - спросил полковник,- и что это ты, Аксентий, затеял?

- Ты теперь, ваше высокоблагородие, уж тоже молчи! Пистолет-то твой, как видишь, у меня! На, Хоринька! - прибавил Милороденко, подавая пистолет Левенчуку,- держи эту штучку да посади барина-то, обидчика твоего, обратно на постель, то есть положи его сразу в лоб-то, коли что затеет, а мне некогда! Да ты, может, барин, хочешь знать, кто я? Спасибо за угощение: я Милороденко! Не удалось покаяться, как видишь...

- Ну, теперь слушай уж и ты! - сказал, переступая с ноги на ногу, Левенчук,- садись и молчи; я тебя уложил бы тут на
Страница 33 из 44 Следующая страница