Григорий Данилевский. Беглые в Новороссии Страница 35

Домаха спустилась наземь, перекрестилась еще раз и отперла ворота. Все гуртом вошли во двор, ошарили все углы, кухню, сараи; нашли очумелых от страха пленников в пооребу, освободили их, вывели на воздух.

- Кто это вас?

- Милороденко, братцы! Ох, господии спаси и помилуй! Господи, спаси...

- Как Милороденко? Откуда он взялся?

Приказчик и Антропка первые оправились и стали ругаться.

- Это же он и есть окаянный, Аксентий-то наш, что барин у немца нанял; это и есть Милороденко, что господа у Небольцевых толковали и что суд его разыскивает! Он у нас и жил...

- Снял же я живодеру этому шапку! Да нр нарядить ли вам за ними, ребята, погоню? - сказал рассыльный откупщика.

- Да, ищи теперь ветра в поле!

- Однако же, что с домом да с нашим барином сталось? Где он?

Расспросили еще раз Домаху, взломали двери с парадного крыльца, вошли осторожно, осмотрели все комнаты. Все на своих местах. Подошли к кабинету; двери заперты и без ключей.

- Надо ломать двери...

- Надо.

- Кузнеца сюда!

Явился кузнец, тот самый батрак, что Левенчука когда-то защищал. Руки его дрожали. Долото не попадало в щель. Сломали замок превосходной лаковой дубовой двери, вошли в кабинет и сперва за запертыми внутренними ставнями ничего не разглядели. Отперли ставни, отдернули полог - и судите, каково было общее изумление, когда на кровати оказался связанный и с заткнутым ртос полковник.

Его освободили. Измученнвй и нравственно убитый со стыда и злости, он долго не знал, что говорить и делать; наконец, наскоро расспросил каждого, что с ккм было, отпустил всех и остался с приказчиком и с Самуйликом.

- Так и лошадей нет? - спросил он, опустив голву и кусая до крови ногти.

- Уведены-с тоже...

Панчуковскпй быстро подошел к столу, увидел вскрытый потайной ящик, разбросанные бумаги, ухватился за голову и упал без чувств... Кое-как его оттерли, дали воды напиться.

- Все погибло, все погибло! - кричал он, как ребенок, и бился об стену.- О боже, боже, все погибло! Лошадей, хоть каких-нибудь лошадей! Садитесь верхами, скачите, ищите их! у меня украдены все деньги... все!

Новый ужас обнял дворню. Забыв тревогу, усталость и недавний страх, все, кто мог, вскочили на машинных, даже малоезженных табунных лошадей и поскакали.



- Десять тысяяч целковых тому, кто найдет их и воротит мои деньги! - кричал Панчуковский с крыльца, бегая то в конюшню, то за ворота.

Написаны повестки в стан, в суд, в полиции трех соседних городов.

К знакомым и к приятелям посланы особып гонцы.

Панчуковский взошел наверх. Комната Оксаны была пуста.

"Разом какого счастья лишился я! - подумал полковник.- Говорят, что человек идет в гору, идет и вдруг оборвется... И правда!.."

Полковник бродил по дому, проклинал весь мир, звал к себе поодиночке всех, кто еще возле него остался, советовался, кричал, сердился, делал тысячи предположений, рвал на себе волосы, беспрестанно бегал на балкоо, смотрел в степь, наводил во все стороны ручную подзорную трубу и плакал, охал, как малый ребенок.

Из посланных некоторые воротились к обеду, другие к вечеру, третьи вовсе еще не воротились. Ответ был один: никто ничего не открыл. Беглецы ускакали без следа.

На рассвете длинной темной ночи, в которую никто в доме и во дворе полковника не заснул ни на волос, к крыльцу Панчуковского с громом подъехал экипаж.

- Немец приехал! Шульцвейн! - сказал кто-то, вбегая к полковнику, который лежал, обложенный горчичниками, в постели. На столе стояли склянки с лекарствами. Доктор сидел возле.

"Опять его судьба ко мне в такой час заносит!" - с невольною досадою подумал Панчуковский и молча, с грустною улыбкою протянул руку входившему в кабинет колонисту.

- Ist es moglich?* - спросил Шульцвейн, грубыми и неуклюжими шагами подходя к кровати Панчуковского.- Есть ли какое вероятие в том, что разнеслось теперь о вас?

- Все справедливо! - тихо сказал полковник, качая головою из подушек.

- Кто же это все сделал?

- Слуга, рекомендованный вами.

- Ай-ай-ай! И я причина вашего разорения, может быть, гибели? Ах, mein Gott, mein Gott!** Я бесчестный человек!



* Возможно ли это? (нем.)

** Боже мой, боже мой! (нем.)



Панчуковский попросил его прийти в себя, успокоиться, сам сел и попросил сесть гостя. В той же синей потертой куотке, с теми же длинными костлявыми ногами, румяный и белокурый колонис уселся, охая и поминутно ломая руки.

- То, что случилось со мной, Богдан Богданыч, могло, наоборот, случиться и с вами. Не в рекомендации дело; вы его не знали и за него не ручались. Дело с беглыми, как видите, у меня оборвалось...

- Но я, я!.. Через меня! Ах, mein Gott, mein lieber Gott!

- Вы мне порекомендовали этого негодяя, зато от вас я впервые узнал и о моей красавице... Что теперь от вас таиться? Шутка судьбы?

Отчаянию и неподдельной горести Шульцвейна, однако, не было границ. Он ходил по комнате, размахивал мозолистыми руками, останавливался, делал тысячи предположений о поимке грабителей, вызывался сам их искать, сам своими средстаами; предлагал на первое время часть собственного капитала к услугам полковника, для его первых хозяйственных оборотов.

- Сколько же они у вас всего похитили?

- За двести тысяч... да-с!

Шульцвейн падал на диван, топал уродливыми ногами, вопил, осклабляя розовые сочные губы до ушей, стонал, бил кулаками в стол, себя в грудь и кричал: "Двасти тысяч, двести тысяч!"

- Да что вы так выходите из себя? - уже иронически спросил полковник.

- Это деньги нажитые, трудовые! Я знаю труд! Я его знаю! Боже мой, боже, когда бы их нашли! О, если бы их нашли!

- Вы видите, я спокоен. Мне жаль более моей красаыицы. Видите, я вам сознался...

Утром подъехали другие соседи: братья Небольцевы, Швабер, Вебер, Аудотья Петровна Щелкова. Шутовкин вошел, похрамывая и проклиная дорогу. Он особенно нежно и с чувством пожал руку полковника.

- Душа, Володя! Я тебя лучше других понимаю; не денег тебе жаль, ты жалеешь другого сокровища - ее! Она готовилась тебе подарить ангела-сына или, может быть, дочь.

Шутовкин, едучи к новому другу, выпил. К обеду прискакал Подкованцев. Он был смирнее, не попросил по обычаю ни бювешки, ни манжекать, внес портфель, достал оттуда какую-то бумагу, подал ее Панчууковскому и, обратясь к присутствующим, сказал:

- Меня, господа, берут у вас, гонят в отставку; вы меня не отстояли, а увидите,- без Подкованцева вам житья не будет.

- Нет, мы вас не отдадим...

- Не отдадите? Теперь уже поздно! Зато я тот же-с, как и был! Вы бы послушали прежде мои новости: фаэтон, господа, полковницкий я нашел, и его сюда уже везут...

- Нашли, экипаж нашли! - закричали слушатели и сбежались поздравлять полковника,- а лошади?

- Один экипаж пока,- печально заключил исправник,- экипаж и два пустые чемоданчика на берегу моря, an bord de la mer, messienrs!*. только покамест и нашли!



* На берегу моря, господа! (фр.)



Но найдем и остальное. А лошади пали, загнанные вскачь на сорока пяти верстах... Жаль их!

- Как же это нашли?

- Видите ли: новые чиновники-чистуны брезгают приемами отцов и дедов, а мы еще живем по старине. Я гаркнул на моих соколиков, значит, созвал ближайших к городу моих приятелей, то есть разных мошенников-с - извините - и сказал эйн вениг такое наставление: ищитте и обрящете, толцыте и отверзется, а чтоб вы мне полковницкие вещи разсыкали! Всех переловлю!

- И нашли!

- Нашли пока одно; может, найдем и другое...

Присутствующие стали строить новые планы поисков.

- Деньги Владимира Алексеевича в золоте, значит, появятся либо в портах, либо в Нахичевани. Надо там следить! Да и как следить? Стан за сто верст, суд за сто двадцать! Этакая даль, пустыня...

- Ничего из этого не будет! - решили другие.- Денег не воротишь! надо облавы на этих проклятых беглых сделать; это от них все бедствия идут, оттого что у нас людей без паспортов держат.

- Да вы же их, Дмитрий Андреевич, держите больше всех нас, вы же! - сказал кто-то Небольцеву.

- Хороши и вы. А кто кучера моего передерживал в прошлом году, а?

- А мою девку-с?

- А моего табунщика?

- Да он же не ваш?

- А чей же?

- Он тоже беглый, а не ваш; я потому его и держал.

Авдотья Петровна Щелкова вбежала впопыхах.

- Мосье, фаэтон Владимира Алексеевича привезли!

Все выбежали на крыльцо. У конюшни действительно стоял весь избитый и загрязненный фаэтон. Его привезли на обывательских. Самойло держал его рукою за колесо.

- Что, брат, Самуйлие, не думал дожить до такой жалости? - спросил кто-то.

Покачал седою головою Самуйлик и ничего не ответил. Все дворовые ходили как шальные.

- Конец, нам, видно, приходит! Бога мы вконец прогневал!

Гости толпой стояли на крыльце, шушукаясь: "Двести тысяч, двести тысяч! это еще небывалое дело в крае!"

- Как, однако, экипаж отделали! Да и погода грязниться стала. Ишь как потеплело; облака не зимние бегут, будто весной пахнет. Как бы сегодня дождя не было! Распустит, засядем все мы тогда здесь у полковника на неделю...

- И в самом деле, господа, пора бы по домам, - сказал Вебер.

- Погодите, исправник еще ждет сегодня одной справки: он на плавни, в камыши послал лазутчиков: не туда ли скрылись беглецы?

- Весной запахло, больших барышей Подкованцев лишится; теперь от контрабанды им только и житье настает! Недаром же он у моря терся, что там так скоро нашел брошенный фаэтон!

Перед вечером приехал нарочный верховой из-за Андросовки с вестью от лазутчиков от соседних греков.

Действительно, по слухам, беглецы перебрались к Дону и скрылись в его гирлах, в камышах. Бросив фаэтоо, они наняли у каких-то неводчиков повозву, а потом сели на отходившую береговую барку, прошли часть пути водою, по взморью, и скрылись по направлению к устьям Дона.

К ночи е
Страница 35 из 44 Следующая страница