Григорий Данилевский. Беглые в Новороссии Страница 36

ще более потеплело. Пошел дождь. Гости бросились по домам. Исправник заночевал у полковника.

Утром Подкованцев пронсулся; над степью плыли теплые непроглядные туманы. Снег исчезал. Поля отдавались уже картинами неждданной-негаданной весны. Мигом в сутки распустило так, что исправник в обрденное время другого дня выехал от Панчуковского в тарантасе, гуськом, в двенадцать лошадей. И то поехал, еле-еле тащась, в океане невообразимой грязи. Дождь пошел и лил три дня сряу. Стала небывалая распутица.

Зато тут же, между двух-трех дождей, среди еще не сошедшего снег, откуда взялась зелень. В степи показались озерки; мелькнули весенние цветы. В облаках затурликали журавли. Потянулись вереницы гусей. Через новых три-четырре дня в одиноких затопленных оврагах, покрытых лесками, загремели недалекие крымские и кавкаские гости - соловьи. В воздухе запахло почками тополей. Дни прояснели. Подул с юга крепкий морской ветер. Тусаны уплыли. Пышно засинело у берегов море. А Дон, дробясь мутными потоками песчаных гирл, бурлил, кипел, шумел и катил к нему свои пенистые и привольные воды.

Окна выставлены, о шубах и помину нет. Плуги бороздят уже степи. Стада высыпали в поля. Теплый душистый пар струится и стелется над тихими, веселыми долинками и пригорками. Стада овец пасутся, утопая в парках. А солнце весело-весело катится, и каждый, радуясь отходу недолгой зимы, мигет, с любовью взглядывая на ярко сверкающее небо.





XIII

Облава на беглых



Ускользнув от преследований полицип, Милороденко, Левенчук и Оксана пробрались к вечеру дня, в который на хуторе Новой Диканьке произошло такое событие, к глухой Сасуновой балке, невдалеке от морского берега. У Милороденко были везде приятеи и помощники. Загнав полковницких лошадей, он очень скоро достал у какого-то прибрежного неводчика новую тройку, и на ней беглецы еще несколько времени проскакали на телеге по взморью. У песчаной пустынной горы они пересели на парусную барку и пошли морем. День был пасмурный. Лодка обошла в тумане ряд береговых мелей и причалила у тощего, чуть видного в камышах, ручья. Тут Милороденко сказал: "Стой, братцы, утт мы выйдем!" - бросил гребцам договоренную плату, надбавил еще на водку, и беглецы пошли вверх по течению ручья, а лодочники, обрадованные невиданным заработком, поспешили снова в море.

Ручей вытекал из степного оврага Сасуновой балки. Там вечер, а вскоре и ночь застала беглецов. Притаща на себе остальные чемоданы, они вошли в камыши, окружавшие истоки ручья, выбрали место посуше, на склоне оврага, у прошлогоднего стога сена, накошенного тут кем-то по низу балки, и сели отдохнуть.

- Ну, Хоринька, не знаю, как ты, а я у лодочника захватил хлеба и рыбки. Садись с подругою да закусывай, чем бог послал.

- Не то у меня на уме теперь, чтоб хлеб есть! Оксана, возьми ты; не затощай,- дорога еще не завтра кончится...

Оксана взяла хлеб и рыбы.

- Куда мы денемся теперь? - спросил Левенчук.- Что это вы с напи сделали, Василий Иваныч?

- А! Как куда? Как, это я сделал?

- Зачем это вы у полковника деньги взяли?

- Деньги? Шалишь, братец! Ах ты, простота, простота. Да деньги-то всему сила. С ними, брат, теперь нам море по колено будет, а счастье в ноги нам будет кланяться!

- Не будет!

- Будет!

- А как не будет? Как поймают-то нас теперь, в канбалы закуют да по острогам морть станут, а после в каторгу сошлют, и еще палач-то тебя кнутом отдерет?

Милороденко засвистал, засмеялся, от смеху по траве покатился и опять сел степенно и с достоинством.

- Глуп ты есть и теперь, человече; глуп, брат Хоринька, вижу я, ты и по сей день, с той поры, как я вел тебя сюда! Помнишь ты те дни и те ноченьки, поля без дорог и овраги такие же, как вот и эта трущоба? Вел я тебя тогда ими и уму-разуму поучал. Многое я тебе пророчил, да не все сбылось из того! Не все сбылося, многое переменилося тут, а все-таки признайся и скажи, брат, так ли ты здесь дни-то свои коротал, на этом приволье, по неводам, у моря осенью и зимой, или летом по степям здешним, как жил ты, положим, у своей-то Госпожи?.. Ну, говори!

- Конечно, оно так; а все-таки, как подумаю: чего же мы с вами, дядюшка, и тут дождались? Бить нас и тут били, невесту у меня и тут отняли...

- А энтакой чемоданище, да еще полный денег-то решился бы там в своей-то степи украсть, пастухом-то за стадом день-деньской ходючи? А? Говори, ну?

Милороденко взял меньший чемодан и еще в отллеске серенькой, влажной зари раскрыл его. Левенчук увидел связки бумаг и между ними пачки ассигнаций.

- Почитай тут тысячи, десятки тысяч. А? Ведь не решился бы?

- Куда мне! Разумеется, не посмел бы...

- То-то же; а тут ты вон другой человек стал! Тебя, значит, оюидели, ну, и ты спуску не дал, да еще где? в самых, так сказать, апартаментах, в кабинете их высокоблагородия полковника, да еще и самого барина-то за белую глоточку этак подержал - не шали, дескать, мы сами люди... не обижай нас! Мы тут вольные!

- Так оно, так, да только деньги эти напрасно мы брали! Куда мы их денем? За ними и погоня крепче будет. Поднимут всех чиновников за нами теперь, всех становых и заседателей. Взяли бы одну Оксану, они бы нас бросили сегодня же! Что мы им?

- Барышня, целуйте его! Видите, какова-с верность-то! Ну, целуйте же его, а то буду сердиться!

- Ох, Василь Иваныч! - сказала Оксана,- уж мне ли не клясть моего мучителя и врага? не вам ли я на него плакалась? А погубят нас эти деньги; пропадем мы все за них, и я говорю.

Милороденко помолчал... На дворе стемнело окончательно.

- Вылезь, Хоринька, на шпинек да глянь, все ли тихо кругом; а там покалякаем, сползешь опять.

Левенчук выбрался из оврага, долго слушал, приглядываясь во все стороны, отошел несколько в степь и воротился.

- Ну? Никого не видно?

- Никого.

- Вот же что я надумал, слушайте! - решил Милороденко,- до утра мы выспимся, а утром деньги сосчитаем и поделимся.

- Ничего нам не нужно, Василь Иваныч,- ответиил разом Левенчук и Оксана,- мы уж условились; вместе втроем нам оставаться и бурлачить долее нельзя.

- Куда же вы? Так меня уж и бросить затеяли?

- Спасибо вам, а только мы так положиои: доберемся до Дону, сядем как-нибудь на барку какую-нибудь, пройдем до Качалина, а там на Волгу, и Волгою либо в Астрахань, либо в Моршанск,- один городок такой там есть, и меня купцы хорошме туда звали. Я уже и пачпорт припас заранее тогда еще. Они обещали спрятать от вчякого дозора и приписать в своем городе...

- Пачпорт? Откуда?

- В гирлах достаал.

- У Проскудина Феди?

- У него.

- Ну, это моей фабрики, я угадал! Далее, братец! говори далее...

- А далее, что бог даст. Там и станем жить. Чтш мы! Дела злого никакого не сделали; нечего и суда бояться, хоть бы и узнали нас когда, что мы беглче.

Милороденко вздохнул.

- Туда, так туда! Идите с богом. Рад, что вызволил вас. Оно точно, проживете себе, коли такие уж купцы звали. А там и волю, должно статься, скоро скажут всем. Ну, а деньги?

- Деньги берите вы: на что они нам?

- Как? все?..

Дух у Милороденко замер. Он тронул чемодан.

- Все.

- То есть решительно, как есть, все до копейки?

- До копейки.

Милороденко шапку снял и перекрестился.

- Господи! услышал ты молитву мою. Теперьь я богач, каких и в сказках не бывает. Добился, значит, и я до своего! Куда же я теперьь пойду-то?

Левенчук и Оквана молчали.

- Пойду я за Несвитай; там у меня солдатка знакомая одна, кума есть. Деньги закопаю у нее, разведаю в гирлах, у камышников наших, нельзя ли пробраться за Кубань, либо за Маныч, к киргизам, или на Кавказ? Можно - возьму и богатство, нет - после за ним приеду. И заживу же я, брат Хоринька, теперь уж как следует. На церковь дам, сиротам, бедным раздам какую часть... Что из того, что мы вот беглые? Я-то уж, положим, совсем, пожалуй, порченый, многое затевал. Да зато тихо жил в последнее время у полковника. А вы вот и вовсе ни в чем не повинные. Да присмотрелся я и ко всем-то нашим, что живут вон хоть у полковника. Люди как люди; и как за него-то стояли еще! точно за отца родного, точно его подневольные, крепостные. Я кучеру его Самойле этому чуть кишок не выпустил, как пошел тебя освобождать и развязывать в конюшне, а он на стороже был у ворот ночью. Не совладай я с ним, все бы пропало; да и всн они так. А отчего? Нужны они ему больно, он их содержит получше иных-то господ, ну, они за него и горой! Придет времечко, Хоринька, ты с своею хозяйкою дождешься лучшего часу, станешь спокойно жить, припеваючи, а меня тогда не поминай, брат, лихом... Все у меня зудит и теперь еще, точно пихает куда; я уж и не гожусь с вами-то. Ну, а как деньои эти я провезу да на франки и сантимы либо на эти пиястры турецкие променяю, так еще нос утру не одному... В Турцию проберусь, трех жен куплю разом... пашой буду... бес их подери! А полков-ник-то, я думаю, горячку теперь порет! Да не найдет нас; есть у меня такие уж приятели,- весь край меня знапт. Береги, значит, только друга, а денег дам вволюшку теперь всякому.

Утром рано беглецы вскрыли чемодан. Оксвна высунулась из оврага и стерегла, не явится ли какой признак погони.

- Мы, брат Хоринька, от Мертвой недалеко, окружили ее; так тут надо быть умнее! Ты там что ни говори, а вот бери, на тебе денег! без них вам не ступить шагу.

Милороденко дал Левенчуку сверток червонцев.

- Не возьму! - ответил опять Левенчуп,- пускай они пропадают. У мены свои есть. Недаром же я старался, ее-то ожиадючи! Я другой человек, чем ты, Василь Иваныч: я, брат, бога боюсь.

И он вынул из-за пазухи кошелек.

- Дурень, голубчик, дурень! ох, дурачье вы все! Да что делать! Ну, разводи теперь огонь. Бога!.. Да и я-то его боюсь, только не так, как ты. Ну, разводи же огонь...

- Зачем?

- Увидишь.

Левенчук высек огня, собрал сухого камыша и развел на дне оврага костерок. Стог был недалеко.

Милороденко, обшаривший аккурато чемоданы полковн
Страница 36 из 44 Следующая страница