Григорий Данилевский. Беглые в Новороссии Страница 40

окоблагородие вас не тронут, ослобонят далее от обыску, я их казну им укажу, онп у меня далеко запрятана, да я далеко, видите, не ушел - пути мне пересек господин Подкованцев. Я тут-то, поблизостфм, это и шлялся! А не исполните просьбы моей, будете задаром срамить батюшку,- умру, а ничего не открою!

Панчуковский переловорил с исправником, понятых созвали. Священнику объявили, что так как один из главных грабителей и преступников пойман, то дальнейший обыск более не нужен.

- Это вам, однако, вперед, батюшка, наука,- сказал Небольцев,- будьте осторожнее! А то мы недаром вас подозревали.

- Мастера вы все, господа, учить; не раскаяться бы после!

Милороденко добровольно сдался. Погодя еще и как бы подумавши, он крикнул... Из байрака, как после узнали, из водомоины, полной листьев и всякоро хлама, вышли Левенчук и Оксана. Изумление было общее.

- Край чудес! - шептал торжествующий Подкованцев.

Всех найденных тут же связали, осмотрели, заковали, и сам исправник с Панчуковским поскдили Милороденко и Левенчука в фаэтон, повезли их в город для допроса. Оксану повезли особо в тарантасе исправника.

- Не повезете ее со мною,- сказал Левенчук,- ничего не узнаете про деньги, хоть убейте сразу нас обоих.

Делать нечего, Панчуковский уступил, даже защитил Оксану от взоров любопытных, а Шутовкину, который, млея, лез посмотреть на нее, даже погрозил поссориться.

Поехали исправник и Панчуковский, не мешкая. На половине дороги их встретил становой, с новою толпою понятых.

- Что такое?

- Настоящего Пеночкина поймали!

- Где поймали? Где он?_

- В степи тут, в шинке, вот он!..

Толпа раздвинулась,- у телеги, привязанныый к ее колесу, стоял и посмеивался действительный Пеночкин.

- Связать его покрепче и также в город! Ай да денек! Теперь уже в отставку не выгонят; лишь бы жилось на свете...

- В город, в город!

Фаэтон полетел. Милороденко стал о законах рассуждать.

- Ты же где этим статьям про уголовные законы учился? - спросил его исправник дорогою.

- В академии художеств, в остроге-с тутошнем, где я впервые всю суть познал-с и произошел.

- Как в остроге?

- Известное дело-с; у нас там свои-с профессора и адъюнкты есть! Вот, когда был женат на барышне, в Расее-с, у нее братец двоюродный в студентах был-с и жил часто с нами; так нет-с, его профессора супротив наших куда хуже, наши почище будут. Ихние только о книжках...





XIV

Приморский городок



Фаэтончик, запряженный новой четверней, летел вскачь опять тою самою дорогою, по которой некогдк полковник встретился с Шульцвейном. Опять степь пышно зеленела. Опять по ней густо цвели, ее заливая, желтые и всякие цветы. Десять человек казаков скакали верхами возле.

- Эх степь, степушка! - говорил Милороденко, водя кругом грустными и вместе смеющимися глазами,- раздольице ненаглядное! Не нам вот с Левенчуком больше тобою любоваться! Теперь уж я пойду подошвы топтать по нашей Расеюшке! Пожил я-таки, господа, вволю; и у вас, господин Подкованцев, и у вас, птлковник, нанимался; что? бес взял - на дворянской девице был женат, пожил, постранствовал в свое удовольствие! Вот теперь и попался. А все отчегго? Что паспорта настоящего мне господином не выдано: раб я подневоль-ный был, есмь и опять буду, значит, вовеки... Господа, позвольте табачку! Я знаю, становые больше коллежского секретаря, а исправники больше титулярного не бывают! Я же еще теперь пока настоящий миллионер! Владимира Алексеича казна ведт, господа, еще у меня спрятана...

Панчуковский сидел бледно-зеленый, но показывал вид, что тоже отшучивается.

- Дайте ему, Подкованцев, табаку на папироску! А у меня пистолеты, нечего их бояться! - прибавил он шепоом.

- На, вор , только штуки со мной какой не выкинь: не осрами и не погуби меня! Я за тебя вон награду получу...

- Помилуйте! я же и у вас служил; люди мы свои, законы-с и уважение знаем-с.

Дорогой они остановились, опять осмотрели закрепы Левенчука и Милороденко.

Стемнело, когда исправник и Панчуковский, после двухкратного перевала на пути, взятия новых провожатых и перемены лошадей, въехали под шлагбаум присутственного, значит чиновного, хотя весьма утлого и невзрачного приморского городка, лежавшего близ речки Несытой. Их окликнул часовой у городской гауптвахты. В городских воротах, не могши высоко поднять связанной руки, Милороденко попросил ему приподнять шапку, и перекрестился.

- Вот как! еще и крестишься! - сказал, суетливо оправляясь и едва говоря от усталости, исправник.

- Меня Сенька Кривой, один тоже вот острожный приятель, в Киеве, учил при проезде каждого часового креститься. А он знал все знания; антиминсы из православных церквей все раскльникам крал и поставлял. Его клейменного прогнали сквозь две тысячи и соослали в каторгу-с. У него кума в остроге была.

Поъдехали к дому градоначальника. Подкованцев, не веривший своему счастью в поимке таких героев, спешил ими оправдать себя.

- Что значит, господа, приморский воздух! - заметил Милороденко развязно, зевая впотьмах,- как свежестью запахло! А все-таки, Владимир Алексеич, я вам денег не отдам - они, считайте, пропали.

Солдаты окружили фаэтон. Исправник сбегал к дежурному чиновнику. Через четверть часа вышла новая, вызванная из соседней кордегардии, команда под ружьем.

- Это тот самый Милороденко,- сказал Подкованцев чиновнику,- а это тот самый его товарищ Левенчук, что ограбили на днях вот их, господина Панчуковского; доложтте его превосходительству, что я их сегодня выследил, поймал и лично доставил.

Принесли фонари. Арестанты молча стояли. Чиновник сбегал к градоначальнику.

- В мешок их! - крикнул чиновник, воротившись,- велели их в острог вести, в секретную.

- Прощайте, барин! За вами еще жалованье за два месяца! Не поминайте лихом; с Амура писать буду! - крикнул Милороденко Панчуковскому.

Подъехала в тарантасе Оксана. Всех пшвели в острог.

Градоначальник дал полковнику слово сделать арестантам допрос в ту же ночь и допытать их о деньгах.

- Во всем сознаюсь, будьте спокойны! - развязно прибавил Милороденко,- мне ведь надо позаботиться о моем друге Левенчуке и его приятельнице-с... Их только спасите...

- Браво, браво! - сказал Подкованцев, уезжая в гостиницу,- как мы скоро дело обделали! За вами, полковник, теперь ужин.

- Не только ужин, целое вам наследство! Это вам лучшая пенсия за службу!

Отправились в гостиницу. Туда вскоре явились частный пристав, уголовных дел стряпчий, два чиновника особых поручений по казусным делам. Подано шампанское, заказан лукулловский ужин. В лучший нумер поданы карты. Завязался штос. Проиграли до ясного белого дня, не вставая.

- А ваша супруга, полковник? Она до сих пор здесь в городе живет? -спрашивали подкутившие собеседники.

- Действительно, моя жена, брошенная мною, приехала сюда в город. Но она обзавелась тут, господа, утешителем: какой-то учитель. Вы уже запоздали...

Все захохотали. Еще цинически поострили над m-me Панчуковской.

Гости разошлись, пошатываясь. "Вот чудная душа, этот Панчуковский! - повторяли все, уходя,- сейчас видно, и бонвиван и настоящий аристократ!.."

Утром весь город заговорил о слуыае с Панчуктвским, который сюда завертывал редко и которого здесь более знали по слухам. Он являлся к градоначальнику. Последний оказался его знакомым по Петербургу и чуть даже не сверстником по службе в другом ведомстве. Главных чиновников Панчуковский тоже объездил. Дело его закипело. Преступников стали ежедневно допрашивать. Но те вдруг заперлись о деньгах, что никогда их не видали и не грабили полковника. "Зачем же вы бежали от него?" - "Избавили украденную им у священника такую-то девушку".

Шли толки о том, что дело принимает новый вид, что чуть ли Панчуковский, сочиненным слухом о пропаже денег, не думает замять дело о собственных похождениях с восмитанницею священника.

Это говорила молодежь из чиновников. Люди зрелые ударились на соображение, как выманить у преступников сознание в том, куда они спрятали такую чудовищную сумму. Следователи входили в секретную, заставали Оксану на соломе больную, молчаливую, Левенчука возле нее, а Милороденок на коленях перед образом: он молился и действительно, казалось, не был виноват ни в чем из того, в чем его винили.

Прошло две недели. Полковник начинал вопить о медленности наших допросов, доказывал, что мы рано бросили пытку...

В обед в нумере Панчуковского сходилась вся городская аристократия. Кушали, играли в карты, пили. Передавали слухи и о деле и об арестантах. Прокурор сообщал постоянно все новости о них: о чем они сегодня говорили, кские данные вновь сообщали.

- Жаль эту девушку,- говорил иногда прокурор,- она такая тихая, скромная, все плачет; и возлюбленный ее, кажется, малый смирный и жил прежде честно. Они, впрочем, назвались нам мужем и женою на допросе.

- Вот это забавно,- сказал Панчуковский.

- Да, вы не верите, мы собрали справки - и точно, они обвенчалист после поимки их, у этого самого вашего священника, отца Павладия, где она жила воспитанницей.

- Чудеса! как скоро успели!

- Зато их коновод, Милороденко этот, вам, Владимир Алексеич, настолько близкий,- существо непостижимое! Он во всем сознался: и в занятии контрабандой, и в связях с нахичеванскими фальшивыми монетчиками, а в грабеже ваших денег не сознаеся!

- Нельзя ли как, хоть одним глазом, посмотреть на этих раестантов? - спрашивали прокурора частные посетители полковника.

- Меня одна дама просила на Милороденко взглянуть.

- Меня просила моя невеста взглянуть на эту девушку, нашу героиню!

- Нельзя, господа, нельзя теперь никак!

- А когда же?

- Дня через три можно.

- Слово? честное слово? Отчего же через три дня?

- Честное и благородное, вот вам моя рука; сам я и поведу. Им кончится тогда весь предварительный допрос. Туда же я, к вашим героям, посадил и нашего другого героя...

- Кого, ког
Страница 40 из 44 Следующая страница