Григорий Данилевский. Беглые в Новороссии Страница 9

а столе ложечку, тыкая ее дрожащими пальцами в сахарницу, настаивая чай и торопливо его разливая,- что я истытал, читая эту книгу! Мое детство, мое загнанное и грязное детство, порочная и праздная юность, мои жалкие тьварищи, общий обман, нассилия и невежество,- все мелткнуло вновь передо мною! Вы читали в наших журналах ответы?

Михайлов покраснел, уже как рак, взмахнул неловко волосами и на этот раз признался, что не читал.

Священник вздохнул.

- Жаль, молодой человек, очень жаль; учитесь! Кто у вас профечсора?

Студент ответил.

- Нет у меня ни детей, ни жены! всех я тут похоронил, как вымерла наша колония. Слышали? - спросил печально отец Павладий.

- Да, слышал; говорят, ужасы произошли в вашей колонии! правла?

- У! жутко приходилось тогда; да господь вынес. Извольте, извольте, однако, получить-с деньги!..

И он подал ему из шкатулки деньги.

Стали пить чай. Оксана прислуживада чаще и долее не выходила из комнаты.

- Гм! позвольте... Пуркуа регарде? Пуркуа* на нее? - спросил вдруг священник студента, оставя чай и неожиданно заговорив коверканным французским языком.



* Почему смотрите? почему (искажен. фр.)



- Мне ли не смотреть на таких хорошеньких девушек! - ответил несколько обидчиво и также по-французски студент.- Вы забываете, что мне не шестьдесят лет.

- Оксана, выйди! - резко сказал Павладий и, когда она вышла, обратился к Михайлову. Священник был бледен и встревожен.

- Извините меня и за невежливый вопрос, и за непрошеную беседу на языке, который я так плохо и самоучкой кое для каких книжек изучил, но этот вопрос сорвался у меня невольно. Скажите... извините меня... вам ничего не говорил на этот счет полковник?

- Нет, ничего. Вот вопрос! Даже обидно...

- Ах, боже мой! Я верю вам, верю! Господи!.. Но позвольте, вы так молоды еще, так мало еще знакомы с Владимиром Алексеичем. Остерегайтесь его. Вы не поверите, что это за опасный человек. Он богат, счастлив по-своему, всеми любим; все ему завидуют. Но что за извращенный эт очеловек! Я с ним, открою вам, сперва поссорился за одну соблазненную им колонистку, мою прихожанку; года три назад я опять повел с ним войну за украденную им неподалеку, из дворни градоначальника, кухарку-мещанку. И откуда он сорвался? Точно зверь с цепи сюда явился. Не пропустит ни одной девушки на гребовице или при уборке хлеба. Поверите ли, сущий разбойник! Как кого увидел, наметил, так и соблазнил. Это какая-то чума в своем роде. А какой тихий, светский: воды не замутит, говорит, как девушка! И между тем, тут в околотке нет мужа, брата, отца, которые бы на него не плакались. Он на меня первое время страх наводил. И все ему как с гуся вода! Много на него выходии жалоб. Заманит, а потом еще иной раз со срамом и прогонит. Поверите ли, эту последнюю мещанку держал более года, водил ее в шелках, в кабриолете в город пускал, какое-то тоже ее побочное дитя в кафтанчиках водил, а потом взял да и дал ей на дорогу сто розог... Это он называет: выпить бутылку и об пол! Изверг, ей-богу-с, изверг! Наезжают они теперь из России, как коршунье, в наши места; кидаются в аферы, спекулируют... Это еще бы ничего, да бога забывают-с, вертепы разврата позаводили! Что французские конторщики в портовых городах, что наши спекулянты-помещики здесь! А еще гвардии полковник!.. Срам!..

Михайлов засмеялся.

- Вот, право, не ожидал, а какой порядочный кажется человек!

- Не ожидали? Смейтесь себе, смейтесь! А это сущий разбойник, ей-богу! Я и сам, коли хотите знать, его люблю за ум и за даровитость. До тридцати лет получил чин полковника гвардии; повеяло новыми стремлениями, вышел в отставку, стал хозяйничать - ему повезло. Тут бы себя пдоельнее обставить, а он развратничает, как последний купчишка на уездной ярмарке, как армейский юнкеришка с цыганками! Тьфу! За этим ли он ехал из столицы в такую глушь? Да, вы меня спросили о моем приемыше...

- Да-с, прехорошенькая! уж извините, попросту сказал...

- Эх, вам все красота на уме! А ее, скажу вам, судьба прегорькая. Должно быть, отец ее был из беглых, из помещичьих лакеев. Шла она с ним из России сюла; на ночлеге, в степи, отцу ее какой-то бродяга, не то косарь, не то дворовый бурлак, перехватил ножом глотку. Прибежал он с нею сюда ко мне во двор, истекая кровью, и упал у меня, бедняк, на пороге. От умиравшего только слышали какое-то имя; его отвезли в Таганрог; тогда уже наступила война, госпитали смешались, и я не мог добиться толку, где умер старик и умер ли? Да не мог же он вылечиться. Бумаг при нем не было; ну, его, верно, и похоронили так, без отметки. С той поры я ее и вскормил; сам учил кое-чему и пока держу ее в услужении. Да надобно свезти в город, отдать хоть сестре моей: все-таки там будет спокойнее. А то тут пока еще замуж выйдет, хорошего человека найдет,- не совсем безопасно. Сказано: выставь сахарок такой на окне, как раз мухи облепят: хе-хе!.. Уж извините меня, молодой человек!

И отец Павладий сам от души засмеялся, помахивая старою лысою головкой и моргая красноватыми, припухшими глазками.

- Вы же вон первый заметили ее! - продолжал он,- а жаль девку; точно добрая. Моя дьячиха только за нею и приглядывает. Да извините, что вас задержал: скучновато на безлюдье. Вы получили деньги, напишите же теперь расписку. Дау ж, извините, включите, что на месяц там, по первое, положим, июля, по три процента,- вы их и включите в капитал.

Михайлов поднял брови.

- Чот вы, отец Павладий! по три на месяц?

- Да уж извините. У нас уж так. Я хлопочу о церкви; но хлопочу, пожалуй, еще больше и о себе; жалованье нам плохое, страна тут коммерческая, время горячее, деньги нужны всякому, ну, и риск бывает. Я и даю на риск; ведь я человек также, или нет? А вы, верно, тоже на дело берете?

- На дело.

- Ну, и рассчитайте: стоит ли брать? Тогда и беиите. А я свое сказал; так-то-с.

Священник, держа деньги, смотрел на студента.

Михайлов, не долго думая, взял деньги, как берут их все молодые кандидаты в аферисты, не соображая даже, выручит ли он ими хоть заемные проценты. Он быстро отмахал священнику расписку. Отец Павладий надел очки, прочел два раза расписку вслух, попросил еще написать сбоку словами, а не одними цифрами, что взято триста и деуять рублей серебром, и простился с гостем. Михайлов вышел. Серый конь Панчуковского быстро домчал его в Новую Диканьку.

- Ну что? - спросил Панчуковский, с газетой и с сигарой лежа на постели.- Я вас поджидал! И он протянул ему небрежно руку.

- Дал поп, да за то и проценты взял, по три на один месяц...

Полковник громко расхохотался на весь дом.

- Ну, так я и знал! Ай да попик! Современный! Это уж, извините, он тоже не отсталый человек; и, я думаю, книгами хвастал, а?

- Хвастал,- робко сказал Михайлов.

Захохотал еще громче прежнего полковник, и от его смеха огласились все комнаты пустого холостого дома.

Поговорили еще. Маятник одиноко стукал где-то из нижних комнат.

- Итак, покорнейше вас благодарю, Владимир Алексеевич, за ручательство.

- Не стоит благодарности. Что за пустяки! Ну-с, а насчет нашей красавицы?

- Да! - сказал студент, вертя фуражку,- вы поручили узнать насчет той сироты?

- Ну, что же-с?

- Она дочь убитого беглого.

- Беглого! А! Значит, она отцу Павладию принадлежит так же, как и моему, положим, Абдулке...

Студент рассказал подробно историю убийства ее отца.

- Ее взял священник, когда отца ее зарезали, и с тех пор она у него в услужении. Он ее грамоте стал учить два года назад; читать и писать выучил и очень любит.

Панчуковский зевнул.

- Он, должно быть, задумал выгоднее выдать ее замуж, выкуп взять...

- Девочка прехорошенькая! - твердил студент с чувством,- просто прелесть! Я редко встречал такие лица и строгие и соблазнительно-увлекающие! Полная, пышная, здоровая... Знаете, этот бьющий в глаза пыл здоровья... Знаете...

- Человек, лошадь барину! - крикнул Панчуковский с постели.- Вы когда же опять у меня будете?

- Когда деньги привезу отдавать.

"Жди теперь тебя!" - подумал полковник и любезно простился с гостем.

Студент опять поскакал по стемневшей степи. Близилось утро. Было уже перед рассветом.

Между тем как студент еще выходил от священника, с ним на пороге впотьмах столкнулся какой-то человек, не то мещанин, не то рядчик из города, статный малый, с узлом в руках, который он, очевидно, нес к священнику. Когда отец Павладий проводил гостя и, не затворяя за собою двери, вошел и остановился в освещенной еще по-парадному комнате, пришедший с узлом ступил из сеней в приемную.

- А! Левенчук! откуда бог несет? Что это?

Пришедший поклонился в пояс.

- Это, батюшка, уж примите; эьо вам свежая рыба с тони да часть дичинки: сам стрелял.

- Спасибо, спасибо; Оксана, возьм!и - крикнул священник в сени.- Я это люблю, спасибо!

Но Оксана не явилась. Левенчук помолчал и опять поклонился.

- Батюшка!

- Что тебе?

- Как же насчет того-с?

- Чего?

- Да насчет обещания вашего?

- Какого?

- А про Оксану...

Отец Павладий отошел и выставился из комнаты в окно, в которое еще громче неслось пение соловьев.

- Видишь ли, брат,- сказал он, не оглядываясь,- ты человек добрый, и я тебя узнал, да ты беглый, значит - ничть. Ну, как тебе поверить душу человеческую? Ты беспаспортный, бродяга, ведь так?

- Так...

- А я тебя покрываю?

- Покрываете...

- Ну, значит, и ты преступник, и я. Придут, потащут тебя, раба божьего,- и пропала девка.

- Батюшка! Что хотите, возьмите, а отдайте ее за меня; другой год вас прошу, молю; отдайте, не загубите моей души... Богом-господом молю!

- Ну, слушай, вот тебе мой зарок: принеси сто целковых на церковь да сто целковых на выкуп твой,- напишу к твоей госпоже; авось, дадут тебе волю... Тогда и бери Оксану-то. Что, согласен? Хочешь, сяду и напишу твоей барыне; прямо скажем все.

- Нет, батюшка! Бог весть, как еще
Страница 9 из 44 Следующая страница