Григорий Данилевский. Воля (Беглые воротились) Страница 15

утся над ним. Кларнет заел его... Вряд до утра проживет...

- Где краски он брал?

- Тайком за иконы доставал из городда. Это он тебе в подарок прислал...

- Спасибо...

- Просил только, чтобы ты ему у отца чайку выпросил. В груди его все жжет. Про Питер толкует, про живописуев, про кадемию да .про того Брилова, что ли про этого, - помнишь?

Илья внес картину в пустку, уппл лицом в постель и судорожно зарыдал. Кирилло остался на дворе, гладя собачку, знавшую его. Илья повесил картину в углу, под почпрнелым образком, надел картуз и побежал к двору.

- Куда ты?

- Сейчас...

Он скоро воротился.

Выпросил у матери чаю и сахару, будто себе. Отослал с Власиком Кирилле. Между тем солнце зашло. Раскричались миллионы лягушек окрест Окнины. Запахло березами, липами. Светлая ночь встала над землею. Месяц тихо выкатился из-за бугров и осветил вербы, Окнину и угол Ильиной хатки. Зазвучала флейта на ее пороге, и долго уныло отдавалиьс в глуши сада ее круглые, мягкие переливы. Вдруг какая-то легкая пушистая птица, взмыв широким серым крылом над вербами, крикнула у самого порога хатки и улетела. Илья, опустив голову в колени, сидел на пороге рядом с Кириллом и вдруг горько заплакал.

- О чем ты плачешь, брат? - спросил Кирилло Безуглый.

- Тоска, не поверишь, какая тоска! Это либо Саввушка помер и душа его над нами отозвалась, на тот свет полетела, либо...

Илья не договорил.

- Либо что?

- Уж не Настя ли моя в Ростове померла?

- Э, полно. С чего ты это взял?

- Ты так жалобно играешь, Кирюша! Такая тоска меня взяла: бедные мы с тобою, подневольные!..

- Ладно, я замолчу. Потолкуем лучше. Эта флейта у меня расхожая; в карты в городе выиграл у одного там музыканта. А настоящей флейты венгерец не дат...

Кирилло спрятал флейту за сапог.

- Эх, Ильюша, девки, девки! Губят они нас! Моя Фрося так козырь-молодка. Води, говорит, меня барыней; одевай меня, а не то разлюблю - пойду ночью к поляку-приказчику! Все равно, говорит, просит. А я ее за косы, атанле-с! Ничего, усмирил; еще пуще полюбила. И вправду говорит: ты голыш, и я в платье без рубах хожу; будет воля - повенчаемся...

Илья молчал.

- Что же ты не проронишь слова? - спросил Кирилло.

- Негде взять мне, Кирюша, слов таких, как у тебя! Настя учила меня в Ростове стишкам, да я забыл. Одни были: "Ах, за окном в тени мелькает русая головка!" А другие: "Гляжу я безмолвно на черную шаль!" Забыл и то и другое.

- Ну, так... Давай о будущем говорить. Я в одной книжке с Саввушкой читал, как люди в любви живут и как их злая судьба гонит! Ты этой книги не читал?

- Нет. Я вот "Ледяной дом" у каретника на фабрике с ребятами читал, как одного хохла нашего водой обливали в мороз и уморили. Плохие бывали дела!..

- Давай же о будущем толковать! - продолжал Кирилло. - Ты, Илья, ничего про волю не слышал? Скажи, как это ты так вдруг сюда сам пришел с свободы-то? Положим, и мы всем оркестром было разбежались; так мы недалеко забивалист: тут же по Волге на барках промчались, пока их не скрутила полиция, а дргуие и сами воротились по воле, как и ты. Да что! Мы дома теперь опять, да и в бегах были почти дома. Иные тайком сюда из бегов по ночам к родным даже за бельем ходили. Вся слобода знала, что мы тут верстах в сорока маялись, а не выдавала нас. Но ты - другое дело!.. Двенадцать лет проходил в бродягах и ушел еще мальчиком. Так скажи же ты мне, как ты так вдруг воротился с приволья?

- Вышел сказ такой у нас. Все и узнали...

- Кто же это там вам сказ такой сказал?

- Не знаю... Разом всем стало вдруг это известно - идти по домам из бегов к своим господам, да и только; что в скорости волю всем прочитают и все воротят. Все и пошли... Ну, одним словом, понимаешь ли: сказано между народом по местам быть всем, где кто, значит, нарожден...

- А! Так ты и пришел?

- И пришел.

- И ждешь тут?

- Жду.

- Ну, ты, известно, земли хочешь: тебе тут и место.

- А тебе, Кирилло?

- Мне?

- Да.

- Как это только прочтут волю, брат, возьму сейчас Фроську, обручусь с нею, поп перевенчает, - мы и маху...

- Куда же? Зачем же тебе бежать? Ведь ты вольный будешь и без того? Куда же бежать тебе тогда?

- Куда глаза глядят, лишь бы от венгерца да от твоего батьки подалее, а ей от своей барыни.

- Нет, мы с Настей тут себе хату на Окнине поставим, жить тут станем. Так мне ее отец, Талаверка, заказал...

Кирилло закурил папироску.

- Скажи мне, Илья, как ты это, спрашиваю я теб, с Настей своею сошался?

- Да так. Как был это я в бегах, переходил с места на место, от одной беды к другой, и очутился, наконец, я, после всех этих мытарств, в Эйске. Город такой есть у моря. Работал я там над поломанной баркой с одним слесарем, тоже беглым. Таволгой прозывался. Вижу я, рассчитывается он с хозяином и сумку укладывает. "Куда ты?" - "В Ростов; лучше там наймусь, знакомый есть". - "Кто?" - "Талаверка". - "Не Афанасий ли?" - "Он и есть; а ты почем знаешь?" - "Мы, почитай, соседи: я от князя, а он от одной барыни, говорю, убежал уж давно-давно; я про него дома слышал... Чем же он в Ростове-то?" - Смотрю, Таволга замолчал, да так и ушел; побоялся видно, чтоб я не выдал по молодости лет его приятеля Талаверки. Стал я опять думать. Вспомнил, что Таволга про одного богача-каретника как-то все рассказывал еще прежде у Шелбанова и что он у него раз при кузнице жил. Потерял я сон и еду. Вспомнил через этого Афанасия Талаверку про своего отца, матерь и родину, и захотелось мне хоть этого Талаверку повидать. "Не узнаю ли чего о наших?" - мыслил я. Десять лет уж я был в бегах. Не вытерпел, уехал из Эйска на хозяйском дубу в Ростов. Нанялся в дрягили, в носильщики, значит, у грека тоже одного там, Петракоки; сил во мне прибавилось, я окреп: по четыре, по пяти пудов мог поднимать и носить. Стал я зарабатывать в день по целковому и по два; выпадали дни, что и три зашибал. Изломался весь, туржусь. А между тем все прислушиваюсь, не говорят ли про Талаверку.

Собачонка, лежавшая у ног Ильи, давно ворчала, злобно коссяь в темноту. Когда он смолк на время, чтоб дух перевести, она с визгом шарахнулась под вербы, побегала там, полаяла и воротилась опять.

- Что это она? - спросил Кирилло.

- Так, верно, мышь заслышала. Лежать, Валетка, смирно!

Илля опять стал рассказывать.

- Только вот стал я прислушиваться на базарах, за мостом, за Доном, в подгородных харчевнях, на дешевке людей расспрашивал. Никто его не знает... Страх меня взял, точно весь род-племя мое вымерли... А что Талаверка? Я его семью знаб и слышал, что он от своей барыни бежал втроем с другими двумя ребятами и сам онн еще молодым был парнем. Разговорился раз я с одним бродягой из дезертиров, что после еще в убийстве торговки попмлся, а он мне: "Ступай, говорит, на такую-то улицу, возле городского сада: там есть каретник, и толкуют, что был он прежде из беглых; не он ли? Только на вывеске его, смотри, другге прозвище". Текнуло у меня сердце. Я пошел, и точно, смотрю, золотая по синему вывеска, дом собственный каретника, хоть деревянный, с пристройками, и на вывеске читаю: "Каретник Егор Масанешти, из Кишинева". Это и был, как я после узнал, тот самый Афанасий Талаверка, и я сразу понял, что и он, как тот, помнишь, трактирщик, прозвище свое переменил, что нарочно пробрался в Молдавию и оттуда уж воротился с купленным чужим видом...

Едва успел Илья сказать эти слова, как собачонка опять с лаем кинулась от порога пустки в вербы, залилась, обежала избушку и опрометью понеслась по темным тропинкам сада, как бв кого догоняя.

- Что бв это было? - спросил удивленный Кирилло, - не подслушал бы кто?

- Кошкаа, верно, тут бегала, у нас в доме окотилась вчера...

Собачонка еще, однако, лаяла п осаду и, воротившись, не сразу снова успокоилась.

- Кончай же, Илюшка. Скоро заря. Надо к Саввушке сходить. Жив ли он?

Илья Танцур продолжал:

- Раз прихожу я к каретнику Масанешти, в другой. Нанимаюсь в слесаря у его помощника. Не принимают. И так подхожу, и этак - ничто не берет! Ворота на запоре. Слышна только работа в горнах, да дым идет из кузниц. Полиция к нему милостива. Хоть бы увидеть его, думаю, на улице. Хожу мимо дома, ну, так душа и льнет туда. Выбрал опять праздник. Пасха людям была, первый день. Оделся я, принарядился. Прихожу. Позвонил в шнурочек у калитки. Выходит девочка... беленькая такая - карие глаза, сухощавенькая... "Что вам нало?" - спрашивает. "Хозяина". - "Зачем?" - "По делу". Она осмотрела меня с головы до ног. "Да вы не подвох ли какой под отца?" - "Ей-богу, говорю, нет!" - "Ну, смотрите же вы, для такого праздника!.." Пошла, доложила отцу и опять кликнула мння с уьицы. Пошел я за нею, как приговореннуй к муке. Сразу полюбилась мне она. Это и была Настя... Прихожу я к Масанешти. Он на палатьях в людской лежит хмелеват: подмастерьев всех распустил. Был он там один да дочка на пороге стояла. Вспомнил я наши места и его родню вспомнил. "Кто ты?" - "Здравствуйте, - прямо говорю, - Афанасий Игнатич!" Он и дочка так и обмерли. "Кланяется вам наша родная сторона, - продолжал я по памяти, - ваша сестрицп Дарья Григорьевна и ваша тетушка Домна Саввишна, и ваша барыня и наше село Есауловка!" Кинулся он к двери, вытолкнул дочку, заперся на засов и ухватил меня за грудь. "Ты подвох! ты подослан! Ты погубить меня пришел!" Упал я на коленки и на образ стал божиться. "Много лет, - говорю, - и я ходил по свету, и я беглый... Не бейте и не обесвудьте меня... Я сам горе мыкаю... Я Илюшка, гоаорю, Танцура Романа сын. А про вас слышал, признаюсь, еще в детстве, хоть вашу родню и барыню знаю". Долго не признавался старик. Все отнекивался. Я в слезы... Поверил ли он мне, наконец, или с хмелю то было. Кинулся он вдруг обнимать и целовать меня... "Ты через пять годов бежал после меня... Я же семнадцатый год бегаю". Ударился он седою головою в колени, да и сам в слезы... Ну, мы христосоваться, да молиться, да плакать там с ним наедине. Прошла неделя, присмотрелся он ко мн
Страница 15 из 49 Следующая страница