Григорий Данилевский. Воля (Беглые воротились) Страница 18

ый приказчик в вашей трущобе; в год, я думаю, не одну сотню крадет и не одну тысячу князю вашему высылает за море, а лучше бы хоть коновала какого завел у вас.

Илья оправился и ответил:

- Мы делов отца не касаемся; не извольте обижать нас, барин...

- Кто же тебя послал?

- Сам-с, от жалости-с... Прихожу раз, другой, а матушка, вот их жена, то есть, без памяти лежпт. Девчонка, их работница, нп улицу бегать ушла - шалить; дети голодные кричат. Некому воды подать. Яэ то... к отцу... Так и так, мол. Он резонту не дал. Я наутро вижу то же, взял из барской конюшни коня да и поехал. Оченно устал-с... Ругать отец еще будет. Позвольте овсеца для лошади. Денег своих не имаю. А дорогою надо будет подкормить, хотя я и берег кноя!

Рубашкин опять сказал что-то Саддукееву по-французски.

- Ты в бегах был? Долго? - спросил учитель.

- Двенадцать лет-с...

- Чем больна, по-твоему, их вот жена?

- Горит вся, мечется, а узнавать ничего не узнает...

- Ну, прощай, друг Смарагд! Спеши: вот тебе лекарство! там написано, как принимать. Да не жалей горчичников... Странный, однако, этот Илья; толк из него будет!

Священник простился и уехал в ночь с Ильёй, привязав княжескую разгонную лошадь к повозке и решив ее не оставлять и лучше покормить далее дорогой, чтобы успеть проехать хоть часть пути, пока еще не зашел месяц.

- Мы же с вами не пожалеем слез, когда действительно умрет эта бедная Сморочкина Паша! - сказал Саддукеев. - Жаль его! Что-то перечувствует его сердце под рясою, пока он доедет до дому? Мы же примемся за ваше дело! Если двоюродный братец мой, Смарагд Перепелкин, овдовеет, не знаю, устоит ли он тогда с семьей.

Гость и хозяин ушли спать. Ночью Рубашкину слышалось все воркование голубей на крыше. Перебоченская приснилась в виде Чингисхана с усами, окопавшаяся от него окьпами, вышиной с добрую колокольню, и чудилась ему больная при смерти жеа священника в белом чепчике и бедном ситцевом платье, звавшая опять почтенного слугу цегкви запросто Сморочкой. Проснувшись, Рубашкин услышал в зале громкие шаги. Кто-то порывисто ходил из угла в угол. Он оделся и вышел. То был Саддукеев.

- Насилу-то вы проснулись; не хотел я вас будить. Утром в видах, понимаете, долголетия, я всегда задаю себе отчаянный моцион перед классами. Уходить не хотел, не видев вас, и вот тут все метался из угла в угол. Вот что я придумал...

- Благодарю вас...

- Вот что: сегоднф у губернатора бал; оденьтесь и вы во фрак и сделайте ему визит. Он вас пригласит; вы на бале и объяснитесь с ним о деле.

- А утром объясниться разве нельзя?

- Он, аристократ, примет вас за нищего, за попрошайку, за сутягу и даст дело на рассмотрение правления. Надо это так, будто мимоходом! он юморист, даже сатирик, а чуть где в просьбе зазвучит неподдельная мольба о защите, вопиющее какое-нибудь дело, убивающее страдальца, он скажет "Исполню тотчас", примет записку о деле, поковыряет в ногтях, полюбезничает, даже полиберальничает с вами и все сейчас же забудет, а к просителю оставит в своем сердце неимшверное отвращение, как к гнусной провинциальной твари и пролазу. Он из гвардейцев, богач, учился в пажах и попал в эту глушь временно, понимаете, чтоб попрактиковаться здесь, как английские ученые и чиновники ездят иногда путешествовать вокруг света, по программе своего воспитания. Наденьте, кстати, и звезду, коли вы ею украшены...

- Фрак и звезда остались дома в деревне, где я живу.

- Жаль! Примерьте, одпако, мой фрак, а звезду мы возьмем напрокат у одного тут лакея; его барин, сенатор, здесь лечится кумысом. Лакей не откажет, звезда лежит давно без употребления. Вот хорошо, что я это сообразил!

Сказано и сделано. Во фраке и в звезде генерал Рубашкин отправился, под легкою парусинною накидкою, к властителю края. Властитель принял его очень вежливоо, осведомился о его службе, не без удивления и легкого почтения узнал, что он так недавно еще и успешно служил на важном месте по министерству, и удивился его отставке. Сам будучи щее почти юношей, губернатор при этом вдруг стал жаловаться на боль поясницы, будто бы от тяжести дл в этом диком крае. Тут был принят еще какой-то помещик, сразу начавший начальнику края перепуганным и надорваноым от отчаяния голосом рассказывать, как крестьяне у него сожгли недавно хлебный ток, а потом амбары и, наконец, пять дней назад его дом. "Что же вы хотите от губернатора?" - спросил его от себя в третьем лице, чистивший в это время ногти, губернатлр. "Содействия!" - заревел, вытянувшись перед ним, запыелнный и медноцветный от степного загара помещик. "Подайте записку". В это время мостовая у окна, где они все трое сидели, загремела, и в легком тильбюри на раскормленном до безобразия есром рысаке показалась какая-то городская дамочка, вся разодетая, сиявшая веселостью и удалью. Сзади нее неслись верхами трое франтов.

- Куда вы? - крикнул юный губернатор, высунувшись из окна.

- В степь.

- Зачем?

- Киргизы появились.

- Быть не может?

- Не бойтесь... мирные! Скаковых лошадей привели табун; куда-то на ярмарку ведут. Хочу и я поторговаться.

- Позвольте, сейчас...

Губернатор бросил ножик, которым чистил себе ногти, выбежал мимо оторопевших жандармов и часовых на улицу и подошел к тильбюри.

- Позвольте, милый наш вице-губернатор! - сказал он дамочке, - позвольте вашу ручку поцеловать. Вы все новости узнаете раньше меня... Я должен уступить вам пальму первенства! Я для вас ручной...

Дамочка с хохотом протянула ему руку, ломаясь и оглядываясь кругом, ударила хлыстом рысака, и тильбюри загремело далее.

- До вечера, - крикнул губернатор с крыльца.

- До вечера, господин ручной лев.

Губернатор послал ей вслед поклоны рукой. Погоревший помещик молча хлопал на все это глазами.

- Кто эта дама? - спросил он Рубашкина.

- Не знаю. А вас подожгли?

- Все сожгли в три темпа-с...

- За что же?

- Не знаю сам поныне. Сыплется на голову, как лава Везувия, и только. Думал найти тут защиту...

Губернатор вошел, еще улыбаясь, но не сел. Знак был гостям уйти. Первый с шумом зашаркал погорелый степняк-помещик.

- Так подайте записку! - сказал губернатор.

Помещик вздвигнул Рубашкину плечами, шаркнул опять и ушел, обливаясь испариной.

- А вас, ваше превосходительство, милости просим сегодня ко мне на бал. Молодежь хочу развеселить! - отнесся губернатор к Рубашкину, опять принимаясь за ногти. - Знаете, среди трудов... Я подобрал здесь все правоведов и лицеистов, студенты как-то ненадежны теперь стали! А у меня блистательно составилась администрация. Все люди хорошего тона, знают вкус в женщинах и отлично танцуют. Уговорили меня дать бал под открытым небом, в саду...

Рубашкин дал слово быть.

- В девять часов, запросто в Халыбовский сад; там наш бал! - сказал губернатор на прощание, почтительно посматривая на звезду Рубашкина.

"Как бы еще не угадал, чья это звезда?" - подумал последний уходя.

Рубашкин все рассказал Саддукееву.

- И отлично! - крикнул Саддукеев, поздно воротившийся из гимназии к обеду, - вы сделали одну половину дела, а я подумал о другой...

- О какой?

- Просите вечером, если все пойдет на лад и губернатор сдастся, просите у него, чтобы назначили на следствие и на вывод Перебоченской с вашей земли не кого другого, как одного из здешних советников губернского правления, и именно Тарханларова, а уж он, коли согласится, подберет себе помощников. Я обегал весь город, был у всех, знаете, мелких властей, у здешней, так сказать, купели Силоамской, ожидающей постоянно движения воды, то есть наскока такого доходного и прижатого судьбою человека, как, положим, вы... Я их, однако, предупредил, что вы мой приятель и чтоб все дело сделалось без подачки... Да то беда, что в этом деле уж очень многие замешаны; исрпавник ваш ничего на сделает, он племянник этой барыни; уездный предводитель, князек, дурак впридачу, ей тоже какая-то родня; становые подчинены исправнику... Все указали мне на Тарханларова. Это, скажу вам, молодчина, Геркулес с виду и бедовый по смелости... Коли он ничего не сделает, то есть не выпроводит этой барыни сразу, в один прием, при десятке или даже при сотне понятых и отложит дело опять на переписку, так уж вам останется одно: откланяться и уехать отсюда обратно, приняв меры к тому только, чтоб наконец, хоть проживя лет сто, пережить Перебоченскую...

- Да помилуйте, я этим имением уже введен во владение и имею формальный вводный лист!

- А на деле вы им владеете?

- Нет!..

- Таковы-то, генерал, наши провинции. Станете жаловаться в Петербург - все тут здешние замешаны, следовательно, станут отписываться; запросит министр, отнесут дело к тяжебным. И ждите его решения!

- Что же мне делать теперь?

- Позвольте, я не в меру взволновался; это вредно... Надо выпить, чего бы? да! сельтерской воды и опять походить... Так точно я был взволнован и по получении здесь известия о походе нынешних наполеоновских французиков! Вы, генерал, извините меня, что я этого нового Наполеона не очень жалую... Эй, Феклуша! Сельтерской мне воды!

Горничная принесла Саддукееву воды. Он выпил и стал ходить.

- Подождем еще пока обедать. А после обеда я кинусь узнать, сколько надо предложить советнику Тарханларову; вы же к нему прямо пойдите между тем и, рассказав все дел,о просите принять порешенир его на себя. На бале в этом саду буду и я. Там придумаем, как сказать все губернатору...

После обеда гость и хозяин не спали. Оба кинулись в разные стороны хлопотать о деле.

Рубашкин воротился первый, и не в духе. Саддукеев прибежал с кипой газет.

- Вот! вот! - говорил он, лихорадочно перебирая листки, - до бала успеем еще пробежать кое-что... Да-с... вот оно... Говорят... в фельетончике каком-то есть намеки, что составляются новые комиссии о разных реформах и что крестьянское дело идет к концу. Узнал я и о вашем деле, генерал. Оказываеся, плохо-с, однако... Юстиция у нас еще не сбавила тут в глуши с
Страница 18 из 49 Следующая страница