Григорий Данилевский. Воля (Беглые воротились) Страница 2

, не Есауловка, а Конский Сырт... Наша барыня - арендаторша!

"Так я не туда попал, - вот что!" - подумал Танцур. Месяц готовился в это время выйти. Кругом стало еще светлее. Илья разглядел миловидное личико, плотно подвязанные вокруг головы косы, белую косынку и полные плечи освобожденной пленницы.

- Мой знакомый, можно сказать, благородный и не такой подлой души человек, как наш приказчик! - сказала Фрося, не двигаясь с места и щипля руками концы косынки, - он по гроб жизни и света не забудет вам этой услуги-с. Но можно ли узнать опять-таки ваше имя?

Фрося подняла глаза и хоть искоса старалась заглянуть в лицо своего освободителя.

- Мне благодарности вашей не надо. А вас бы высекли? скажите мне!

- Ну высечь не высекли бы; а сраму такого набралась бы, что хоть в воду да и утопиться. Так можно ли, опять узнать, как вас зовут?

- Ильёй... а по прозвищу - не знаю и сам, как сказать. Жив ли еще отец мой, про то верно не знаю и не ведаю тоже.

- Вы из Есауловки?

- Оттуда; только двенадцать лет дома не был... Я сын Романа Танцура, коли знаете; он за овцами барскими у нас ходил, помню, как я от управителя с армянами бежал.

- Вам Роман Антоныч папенька-с? - быстро спросила Фрося, и в голосе ее зазвучало столько удовольствия и вместр желания чем-то особенно радостным удивить слушател.я - Так вы ничего не знаете? Дорогою по соседству ничего не слышали?

- Ничего не слышал и не знаю, мы торопились и прятались от всех.

- Так, так; теперь помню... Про сына его... про вас точно люди сказывали, да и он сам часто жалел об вас; даже по людям вас долго разыскивали.

- Так что же? говорите!

- Как же! ведь ваш отец теперь главным приказчиком над всею Есауловкою! Да, и живет в самом барском доме, под низом; а барин ваш все за границей. Как же, мы это знаем! князь десять лет дома не был. Наехал раз, сменил немца, поставил вашего отца, уехал, да с тех пор и нет его... Теперь пора мне в девичью; все спят; прощайте! Извините...

- Как же я в наше-то село дойду? Темно: до утра бродить буду...

- Я бы вас свела, Илья Романыч, да надо в дом заранее в девичью воротиться... А впрочем, так и быть, пойдемте... Ступайте, только бережнее, тут будет опять канава, а дальше мостик через Лихой. Это у нас речкв.

- Так это мы за Лихим?

- Точно-с, эта река в Волгу тут, если помните, подале упала и разделяет Сырт от вашей Есауловки. Мы дружка против дружки живем с вами-с...

- Теперь помню, помню: мы на горе, а вы на долине.

- Так точно! Вот и не ошиблись, именно-с...

- Кто же ваша барыня?

- Ох... сердитая наша барыня, Палагея Андрпевна Перебоченская, если еще в те поры вы слышали! Она, должно быть, дончиха. Одни говорят, что хутор, где мы живем, ее имение; а другие, что не ее, а чужое, арендное. Только сказать вам, наша барыня так тут крепко сидит, что в ином и своем так не обживешься. Ох... все ее здесь боятся! Да! Забыла-с еще... С вашим отцом они очень хороши-с... Роман Антонович, ваш отец, у Палагеи Андреевны в силе, завсегда обо всем говорит и нам часто беды наши у нее вымаливает. Да позвольте еще: о дома теперь или нет? Что я это забыла! Дома, или за скотом опять в Черномор поехал? Нет - дома, дома: вчера за сахаром к нам мальчишку своего конторского, Власика, присылал. Он приказчиком теперь у вас, а сперва только за гуртами ездил. Наша барыня тоже гурты держит, на лугах наших их нагуливает. И сама даже в поле скот осматривать на дрожках ездит, дартм что старуха. Ах, да! еще скажу вам... Нет!.. лучше плсле. Мы уж и пришли в вашу Есауловку, - а вот и ваш двор. Видите, дворец-то какой у вашего князя-барина! сам большущий... Я вас славно провела. А теперь и домой мне пора. Прощайте-с! Вон светится внизу окно вашего отца. До свидания-с... По гроб жизни, можно сказать, мой знакомый вам не забудет этого.

Фрося еще что-то сказала издали и исчезла впотьмах. Илья остановился у порога барской конторы, теперешнего отцовского жилища. Чего только не переиспытал он в эти минуты! Чего только не было теперь на душе его!





"Батюшка в приказчики попал! - думал Илья, стоя у входа под низ дома. - Вот не ждал! Из скотников, из пастухов, из голопятых, как его звали, в приказчики такого села! Тысяча душ, почитай, будет; помню. Шапку, бывало, за версту снимал он, как подходил к барскому дому, а теперь сам тут живет. Жива ли матушка? Я у этой щебетуньи и не спросил. Ну, как-то отец теперь с людьми водится? Ведь он, почитай, сам тогда мне посоветовал в бегах быть, как я на посылках тут день-деньской у немца маялся, на пинках рос, тычками да слезамр сыт ходил и на липке в саду с горя два раза даже повеситься хотел перед тем, как армянне в Крым сманили меня. Приказчик! Не очень же он обрадуется и коню, которогго я было ему на хозяйство добыл и привязал пока в лесу!"

Он сошел в коридорчик нижнего яруса дома и стал, замирая от волнения, у дверей. Долго он не решался взяться за скобку, оправил красный пояс на новых шароварах, обдернул синюю чуйку, потоптался на месте высокими новыми сапогами, снял в потемках шапку, пригладил черные кудри, крякнул и хотел войти, но опять остановился.

"Как-то отец теперь примет меня? - подумал Илья, все еще стоя в потемках. - Куда повернет меня? Думал, что отец в бедности... Эх!"

Дверь с шумом растворилась из конторы, а на порог выткнулся рослый, плотный, широколицый и смуглый человек, род мещанина, в нанковом кафтане и в картузе. Он, очевидно, хотел куда-то идти, но, наткнувшись на незнакомого впотьмах, торопливо отшатнулся, взчл со стола свечку и спросил:

- Кто это? Что ты тут за человек тсоишь впотьмах?

Илья не сразу узнал располневшего отца и тихо, молча ступил в комнату, где худощавая пожилая женщина в ситцевом нарядном платье, спиною к дверям, снимала со стола ужин. Найдя глазами образа, Илья с чувством перекрестился, пока приказчик с удивлением его рассматриваб, держа свечу в руках, и упал в ноги отцу.

- Батюшка, не обидьте, благословите меня! Я ваш Илько!

- Илья, Ильюша! - крикнула женщина, убиравшая со стола. Она быстро обернулась и, уроня на лавку поднос с посудою, кинулась сыну на шею.

- Илько! - проговорил, в свой черед тронутый и пораженный неожиданностью, приказчик, торопливо ставя свечку на стол. - Вот не ожидал дорогого гостя! А я в обход было шел посмотреть, все ли сторожа на местмх! Господи... вот гость! - Роман дрожащими руками снял с гвоздя икону, благословил ею сына, дал ему ее, а потом свою руку поцеловать и заклюыил: - Ну, полно, жена, выть над ним да обнимать его, теперь пришел, так уж насмотришься, налюбуешься им! А лучше давай-ка ему поесть; верно, голоден с далекой дорожки. Вздуй огня в печи, яичницу, что ли, ему изготовь, пока мы о деле потолкуем.

Седая Ивановна, утирая радостные слезы, встала, опять кинулась к сыну, посмотрела на него, сняла с него пояс, чуйку, заплакала и тут же засмеялась, качая гооловою.

- Так, так, Илько; хорошо, чьо ты воротился. Ей-богу, хогошо! А я-то уж считал, что ты пропал навеки: панихиды по тебе служить собирался, да твоя мать вон все останавливала, говорит: еще подожди, сердце чует - жив Илько. А сколько будет лет, как ты в бегах был?

- Двенадцать!..

- Точно, двенадцать, я тогда еще в рядовых, кажется, был. Да... теперь уже десять лет в приказчиках состою. Всем селом заправляю. Ты, верно, слышал, Илько?

- Слышал, - отвечал Илья, рассматривая смуглые, будто из меди вылитые, черты отцовского лица, его черные густые брови, карие глаза и черные с проседью, под гребенку стриженные волосы, курчавые, как и у Ильи.

Рослый широкоплечий стан отца был по-прежнему прям и крепок, только стал сильно полнее с той поры, как он с длинною палкою перестал ходить за скотом и, в потертой сермяге стоя в поле, жаловаться на судьбу одному перелетному ветру.

- Много воды утекло с тех пор, как ты в бродяги пошел, Илько... Да наехал барин после тебя. А тут немца сместили, меня наставили. Ну да о том после... Пожалел я тогда, что тебе сам же совет дал и что ты утек. Через разных бродяг о тебе разведкид елал, в полицию явки давал. Хорошо, что ты втротился. А было бы еще лучше, кабы воротился прежде. Нужен ты мне был тогда, да и теперь еще более, пожалуй, будешь нужен. Ведь ты грамотный, кажется?

- Выучил тогда пьяный немец... Помните, как бил? Струны проволочные в розги ввязывал. Уксусом после кропил...

- Так, так. Да давай же, жена, гостю дорогому поесть скорее! А не выпьем ли мы на радости, Ибько, водочки? Пьешь?

- Нат, не пью.

- Ну, так я выпью!

У Ильи в голове все мелькал между тем припасенный отцу на хозяйство конек. Как ничтожен теперь казался ему этот его заветный подарок!

- Ну, а что же ты нажил, сын, на воле-то, столько лет маявшись вдали от отца и матери? - спросил шутливо Роман, стоя у дверей.

- Я-то?

- Да; за двенадцать лет люди сотни, тысячи, умеючи, наживают!

Илья глаз не поднимал. Роман самодовольно посматривал на своего забулдыгу, блудного сына, не обращая внимания на мучительный, болезненно любящий и жалобный взор матери, устремленный на Илью из-за пылающей печки.

- Что греха таить, - сказал Илья, - как стал я подрастать у людей на воле, переходя с места на место дм свою неволю былую скрывая, были заработки, были и деньги хорошие. Только рублт-то везде один: больше целкового не ходит. Как нажил, так и прожил - все одно, что и в здешних ваших местах. Были случаи, что и полиции надо было дарить и от своих братьев-душегубов откупаться. Дважды ловили меня, по этапу из города в город пересылали. Тут-то модолей поношено, тут-то холоду да голоду испытано, вшей да комаров покорммлено собою! А господь дал, после опять стал на воле жить, значит, я наживал, я же и проживал. Известное дело, чужая сторонка; как своей-то настоящей, собственной, значит, норки нет, куда и зверек лишний колос на запас тащит...

- Так ты, выходит, теперь к норке родной и направил путь? Дело! Чем же ты теперь желал бы тут быть у барина на селе? Отвечай по душе. Я теперь тут главный: чтш решу, тому
Страница 2 из 49 Следующая страница