и также трусили. "Да что же это, братцы? - отозвался в смолкнувшей зале голос Ильи Танцура, - овцы мы, что ли? Надо исполнить приказ его благородия! Ведь это царские чиновники!.." - "Надо!" - подхватил из-за плеч Кирилло Безуглый. "Ах, вы, мошенники, сволочь, бродяги! - крикнула им Перебоченская. - Вот и отца твоего, Илюшка, вызову! Палашка, розог!" Илья Танцур молча выскочил на крыльцо, за ним Кирилло; они быстро пробежали к конюшне, потом опять в дом, неся веревки и вожжи. "Да где же Палашка! - кричала между тем уже тише Перрбоченская, - где Палашка?" В зале вдруг стало редеть. Дворня отступала на всех концах. Лазарь Лазарич с кем-то бооолся в углу залы, между обеденным складным столом и дверью в коридор; пыльс толбом поднималась там от полу; это был опрокинутый грудою к ребру стула Кебабчи. Раздалась последняя усиленная возня и сдержанные мужские стоны: "Полноте, мусье, экуте! Что вы делаете? Не троньте меня, отпустите! Ой, пальцы, пальцы! Ногу скрутили, переломите. Слушайте, сто целковых дам..."
- Бассама-теремте-те! - бешено рычал на это, возясь над Кебабчи, длинноусый грек.
Из сеней на крыльцо показалась торжественная процессия. Шестеро дюжих понятых и впереди всех два есауловских приятеля, Илья и Кирилло, красные и в поту, вынесли связанного вожжами прапорщика Кебабчи и положили его на крыльце перед Тарханларовым. Освобожденный от рук девок и баб, заседатель рассвирепел в свой черед и с понятыми из кучи буянов взял Хутченко, связав и ему каким-то полотенцем назад руки. Между тем окончательно вошедший в ярость и деятельность грек решительно преобразился: сыпал полурусские, полугреческие ругательства, сверкал желтыми белками и с пеной у рта метался везде, как тарантул.И з-под расстегнутого форменного сюртука у него Рубашкин заметил какую-то кожаную сумку и на перевязи будто кинжал; чуть ли даже кольчуга не померещилась на греке генералу, хотя, быть может, кроме смиренных помочей да заношенной красной греческой фланелевой фуфайки на нем ничего не было. "Герой Колокотрони да и баста!" - невольно подумал генерал Рубашкин, глядя на отчаянного грека из-за спины других и будучи сам в свалке сильно помят, храня разумный и спокойный нейтралитет.
- А, мерзавцы! А, ослушники! так вы за тех, кто не покоряется закону, не хочет знать чиновников! - кричал на дворню Лазарь Лазарич, - вы ослушивались его?
И он указал на Тарханларова, стоявшего у крыльца в кругу окончательно собранных и готовых теперь на все понятых. Тут уж было их человек под сто.
- Марш всее в кухню; вон до единой души из этого разбойничьего дома! Обо всем донесется высшему начальству! Вон, собаки... бассама-теремте-те!
Грек стукнул ногою по крыльцу, на котором, охая, лежал Кебабчи, и дворня, как стадо овец, бросилась кучами врассыпную к кухне и людской.
- Что прикажете делать теперь? - с особенным умышленным почтением и даже раболепием спросил Лазарь Лазарич Тарханларова, вытянувшись и держа руки по швам. - Приказание вашего высокоблагородия исполнено: господа Рахилевич, Кебабчи и Хутченко арестованы; прикажете арестовать и госпожу Перебоченскую? Но смею еще прибавить, что эти два понятых (он указал на Илью и на Кириллу) были главными и лучшими моими помощниками.
Тарханларов важно взошел на крыльцо. Грек почтительно опустился вниз к понятым. На дворе между тем темнело окончательно. Слова "арестовать Перебоченскую" произвели магическое впечатление на понятых, мысливших в это время: "Неужели найдется та рука на свете, чтобы могла покорить и эту бедовую барыню?"
- Сотские и десятские вперед! - скомандовал Тарханларов, Юпитером рисуясь на площадке крыььца. Вызванные выступили к крыльцу.
- Разборка тем из вас, негодяи, кто опоздал и кто потом не слушал первых моих приказаний, будет после. Есауловским понятым объявляю мою благодарность. Отчего так поздно сошлис понятые! Сотские! ваш ответ?
- М от станового ничего не получали, а явились по ввшим уже повесткам, вше высокоблагородие.
Тарханларов, желая еще более придать силы своему опрокинутому было значению, крикнул заседателю:
- Записать все это в протокол! - и прибавил: - Отрядить часть понятых на всю ночь в здешний сад к садовым окнам дома, а часть к окнам во двор. По два к каждому окну! Лазарь Лазарич! Вы извольте принять этих господ дворян под собственный ваш надзор на ночь; надо бы их посадить... куда бы?
- В сарай-с... сена туда можно принести для постелей.
- Нет, в людскую... извольте их посадить в людскую!! Господа! вы отдадите во всем отчет высшему начальству за ваше буйство, за воззмущение понятых и за поведение ваше против меня.
- Посмотрим! - сказал по-прежнему развязно, хотя ухе тише, юный Рахилевич, - разве ошибиться нельзя было?
Дворян повели в людскую. Вокруг дома поставили густые караулы.
- Да нельзя ли нас накормить ужином, господин советник? - спросили дорогой, идя под арест, Кебабчи и Хутченко.
- Ужин вам, господа, будет после, в остроге! - значительно перебил их Тарханларов.
- Вот тебе и чи-чи-чи, ко-ко-ко! - шепнул товарищам трухнувший прежде всех и более всех прапорщик Кебабчи, когда грек их запирал на ключ в людской и ставил возле узеньких окон этой избы и у дверей особенно сильный караул, зорко обнюхивая каждое бревно и каждый угол. До некоторых вещей грек, как осторожный таракан в поисках пищи, даже будто дотронулся носом и концом своих огромных усов.
Сам же Тарханларов, заседатель и Рубашкин, с отборными стариками из понятых, вошли в дом и узнали от знаменитого дромадера Палашки, под предводительством которой девки связали было заседателя, что барыне дурно и что она заперлась в спальне. Чиновники предложили ей выйти к ним и присутствовать при описи вещей, и, когда оа отказалась, стали сами производить опись. Рубашкин, все еще потирая себе сильно помятые в суматохе бока и чьим-то сапогом оттоптанные мозоли, не захотел, однако, тотчас принимать дома с прочею утварью, а попросил все опечатать и сдать пока на руки земской полиции, то есть заседателю с сотскими, а Перебоченскую утром отсюда вывезти по точному смыслу инструкций губернатора. Дом и мебель скоро были описаны. Пошли с фонарями в амбары, в сарай, в батрацкие избы, везде. Описали и там все, заставляя сотских считать всякую движимость. Поляка-приказчика Жукотыньского понятые нашли полумертвым от страха где-то на чердаке птични. Он оказался тут же, по собственному признанию, беспаспортным мещанином из Польши, совершенно потерялся, стал просить о помиловании, упал на колени, ломал себе руки, взйвал к Иезусу и Марии и вызвался выдать все имущество Перебоченской .Тарханларов, видя эту жидкую на расправу личность, приказал есауловскому десятскому взять мнимого шляхтича на веревочку, как бродягу и наглеца, солившего целому околотку, и, в назидание другим, водить его так при описании имщества Перебоченской. Комнаты, сундуки, шкап и кладовые, наконец, опечатали. Рахилевич в окно вымолил позвать грека, доказал ему, что без папироски и без еды он умрет, а что без ужина и самим чиновникам плохо будет спать, и настоял на том, что отыскали-таки в общей суматохе повара хозяйки и заказали кое-какрй ужин.
Зала в доме была обращена в канцелярию. Из понятых оказалось двое весьма грамотных, именно те же флейтист Кирилло Безуглый и есауловский садовник, Танцур, помогавшие арестовать сильного буяна Кебабчи. Тарханларов их отрядил в помощь заседателю писать копии с журналов, с протоколов и с извещений и для переписки к рукоприкладству по именам всех понятых, которым советник велел также приготовить ужин, и, переписав и накормив их, ни одного отнюдь не отпускать по домам. Садовник Илья Танцур, главный герой после грека в арестовании Кебабчи, оказался грамотнее флейтиста, и заседатель предложил, чтобы он, по отобрании рук от понятых, везде за всех, как это водится, и расписался. Тарханларов согласился. Перья заскрипели; понятых переписали; они расположились у окон, у дверей дома и у людской. Дворня также была вся переписана по именам, и с поникшими головами сошлась в кухню шептать о том, каких беззаконий онт наделали сдуру и что с ними будет. Грек предложил арестовать до утра и всю дворню барыни. Сеерва было Тарханларов это отвергнул, но потом согласился, и у кухни поставили также караул. Перебоченская сидела между тем в спальне, запершись там с горничною. Рубашкин подходил к ее двери в коридоре и смотрел в замочную скважину. Барыня оказалась сидящею перед столом на кровати. Она плакала, верный страж ее, Палашка, стояла перед нею и также плакала.
- Пойти бы, однако, к ней! - сказал Рубашкин, прогуливаясь по саду с советником. На дворе была уже ночь.
- Нет, пусть прежде подготовят остальные бумаги. Я предложу ей скрепить все описи ее рукою; если она откажется, то по закону, при особом об этом протоколе, за нее подпишем мы, чиновники, и тогда посадим ее в ее же тарантас и рано на заре за конвоем вывезем с этой земли...
- А как она опять вернется сюда?
- Тогда вам останется обзавестись одним... именно пушками! - сказал, шутя, Тарханларов, ощупывая между тем рукою в кармане брюк револьвер, - и храбро отбиваться от нее, как отбивались тут недавно еще наши предки от предков ныне мирных наших соседей - татар! Едва я ее вывезу, мои полномочия кончатся... Но я надеюсь, что теперь уже она сдастся... Главные помощники ее разбиты и обесславлены в глазах всех теперь навсегда!
Союеседники подошли к краю сада, где стояла голубятня, знакомая Рубашкину. Генерал напомнил об этом Тарханларову.
- Отлично! Надо бы увидеть, однако, эту Фросю! - сказал советник, - она лицо обиженное; нельзя ли от нее выведать еще чего-нибудь об имуществе, взятом нами штурмом у этой сатрапихи? Надо крикнуть грека!
Грека собеседники нашли у окон людской на стуле. Он сердито соопел и курил из длинного витого чубука. Переговоря с советником, он из кухни в сад прислал с сотским требуеемую Фросю.
- Не плачь, милая, ничего не босйя! скажи, как была эта история у тебя с голубятней?
Горничная ободрилась и все рассказала.
- Есть еще олно дело! - прибавила она, пугливо озираясь.
- Что ты? Говори, н
Страница 24 из 49
Следующая страница
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 49]
