Григорий Данилевский. Воля (Беглые воротились) Страница 27

вам и свой дом. Никто при мне здесь, даю вам честное слово, не помешает вам открыть ваши ящики, сундуки и кладовые, так нагло опечатанные, и взять оттуда все, что вы захотите. Земля, положим, принадлежит господину Рубашкину; оставьте ему за то все строения, хоть вы и правы, я в том совершенно уверен. А остальное берите все, все - оно ваше.

- Вы вмешиваетесь в дела судебные! - перебил Рубашкин, также отдувая грудь и принимая журавлиные позы.

- Согласны вы на это? - спросил предводитель Перебоченскую, будто не слыша генерала.

- Согласна-с, но мне бы надо взять еще тут мебели: вот бюро, кресла, зеркала; притом же в амбарах мука есть свежая... веревки, ну и прочее.

- Ну-с, это уже после, это лишнее! - резко заметил предводитель барыне.

- Согласна-с, ваше сиятельство... В таком случае согласна-с... отчего же!

- В таком случае пожалуйте лично со мною; берите ваши вещи, срывайте печпти... Я сам их сотву.

Предводитель пропустил в дом Перебоченскую, а сам, обратившись к советнику, спросил с улыбкой:

- Вероятно, протестуете, а?

- Да, протестую и не дозволю. Следствие кончено, и все акты подписаны, понятые дали руки. Вы вмешиваетесь не в свое дело, вы посягаете и на власть судебную и на административную, полицейскую, не имея ни той, ни другой... Генералу велено сдать все. Прошу вас еще раз не вынуждать меня к крайним мерам и против вас.

- Против меня? - спросил князь и ухватился за саблю.

- Да, против вас! - гаркнул молодчина советник.

Тарханларов дрожал от злости.

- Вы дали руки, ребята? - спросил князь понятых.

- Дали.

- Это все я объявляю недействительным. Следствие произведено умышленно, а подписано таким лицом, которое само не имеет права быть свидетелем.

- Кем же-с? - спросил советник.

- Воротившимся из бегов, после двенадцатилетнего отсутствия сыном есауловского приказчика, Ильей Танцуром. Его отец сам просил обратить на это внимание следователей, а вы не обратили.

Тарханларов оглянулся на Рубашкина и Лазаря Лазарича.

- Он воротился добровольно, а убежал еще несовершеннолетним! - сказал Рубашкин, - и сам его отец явил его в земский суд и принял обратно в состав деревни, где он и приписан уже более полугода.

- Генерал! - вскрикнул запальчиво предводитель, - вы тут не судья; будьте довольны тем, что вас водворят, наконец, в доме и в имении, кооторое к вам как с неба упало, а я свое дело знаю. Понятые, по домам!

- Я знаю тоже одну вещь, ваше сиятельство, и знаю твердо! - ответил Рубашкин. - Дорого вы впоследствии дадите, чтоб ничего этого не было вами сделано и спазано; но будет уже поздно!

- Дудки-с, дудки! - повторил с хохотом князь, ломаясь и лорнируя понятых, - что, братцы, шепчетесь! По домам! - гаркнул он снова. - Слышите? по домам... Я вас распускаю.

Понятые пошли врассыпную.

Предводитель направился в дом и тотчас же с Перебоченской приступил к вскрытию опечатанных заседателем замков и ящиков. К девичьему крыльцу подвещли тарантвс барыни и еще две подводы и стали их нагружать разным хламом.

- Попал же ты, бедняк князек! - сказал заседатель, стряпая новый акт о перерыве следствия.

- Сомнительно! - решил, о том же рассуждая, грек. - Положим, всем будет нахлобучка! Ладно, гут и зер гут, да что же из того? В главном-то все-таки и эти господа, наверное, будут отписываться от десятка всяких комиссий и комиссий над комиссиями до скончания дней своих, как это делают и другие.

- Я сделал все, что мог! - сказал разбитым и усталым голосом Тарханларов, утирая щеки и лоб. - Более ничто не в моих силах! Она уедет, мое слово сдержано... За сим увольте меня от дальнейших хлопот....

- Благодарю вас от души!

- Теперь и для меня подпишите последнюю бумагу... о самовольстве предводителя...

- Извольте!

- Сотские! Собирайте и мне лошадей!

- Готовы-с... давно собраны...

- Кто велел?

- Я! - отозвался грек. - На всякий случай еще к утру я велел их припасти, боясь, чтобы эти Кебабчи, Рахилевич и Хутченко не отбились дорогой от конвоя и не явились бы сюда с целой армией себе подобных! Впдь это дело тут также возможное...

- Как вы думаете, они скоро доедут до острога?

- Скоро. Теперь власти задвигались. В острог посадят и Хутченко; он дорогой попросил у одного из провожатых хлеба, тот стал резать на перевале, а Хутченко нож у него выхватил, да и ну им фехтовать. Насилу его одолели! Хотел отбиться и уфти...

Тарханларов бережно сложил все бумаги в портфель и взялся за шапку.

- Счастливо оставаться на сельском хозяйстве! - сказал он Рубашкину. - Вообще деревенский воздух иногда дорого достается.

- Куда же вы? Погодите еще, чтоб хоть они при вас выехали...

- Не хотелось бы еще раз встретиться с этим князьком-уланчиком. Ну, да нечего делать, останусь для вас. А если он еще скажет дерзость, я и уши есу выдеру. Что их щадить! Или отведу в сторону да и поколочу без свидетелей. Шелковый тогда будет. Знаете поговорку: в морду - и полюбит! Пойдемте в сад. Посмотрим, как, наконец, выедет эта барыня, что десять лет тут жила своевольно, под видом мнимой болезни. О Бедлам, Бедлам!

Через час предводитель и Перебоченская уехали. Последняя призвала своих нанятых людей из дворни, всех разочла, объявила им, что они, наконец, свободны, а что она по гроб разорена и убита. За полчаса до их отъезда, к изумлению генерала и чиновников, с земли Конского Сырта погнали гурты скота, табун лошадей и всех овец. Батраки из собственных крепостных людей барыни успели нагрузить несколько возов мукой, зерном, бочкпми солонины, медом, кожами, мебелью и прочим.

- Вот вам и разочли вас с нею по неоплаченной десятилетней аренде! - сказал Тарханларов, гуляя с Рубашкиным в саду и куря сигару. - Шутка ли, вмешался в дело, порученное мне по указу губернского правления, вмешался в решенный иск по неоплаченной аренде двух тысяч земли, за десять лет!..

- Ничего, хоть угол теперь у меня благодаря вам есть! Я и этим доволен! Ппах побери остальное. Начато же вести дело по новым апелляциям, так и жизни мойе не хватит!.. Стану хозяйничать и на этом...

- Какое ничего! Да весь этот скот, лошади и овцы по-настоящему ваши. Ведь это проценты на проценты, доход на доход с этой же земли! Ведь это все знают; она явилась сюда без гроша денег!..

Подошел грек.

- Что, господин Ангел? Что вы нам скажете нового?

- Уехали. Пожалуйте в дом!

- Только-то? В опустошенный?

- Пока не больше.

- Как пока?

- Именно-с. У меня бродят разные, знаете, новые мысли в голове; ну, да у них в голове тоже, верно, есть что-то... Призвали перед отъездом сына есауловского приказчика, что был вчера в понятых, и так отлично помог нам повершить все дело, шептались с ним долго, потребовали потом его отца, бумаги и перо, и я видел в окно с девичьего крыльца, как старуха сама что-то писала, а диктовал предводитель. Приказчик же все говорил и размахивал руками...

- Что бы это было? Господин Тарханларов, вытребуйте сюда к допросу этого приказчика, допытайтесь, что это такое? - сказал Рубашкин.

- Э, нет! Теперь уже баста, надоело-с и мне, господа! Яв се свое сделал, а более ни-ни. Перебоченская уехала. Засим Адриан Сергеич, до свидания снова! Надеюсь, что я все исполнил, о чем мы условились в городе?

Тарханларов отказался даже от обеда и уехал с Лазарем Лазаричем, а заседатель остался сдавать окончательно генералу по описи имение и усадьбу, брошенные Перебоченскою. Для этого были приглашены в свидетели оба есауловские священника и еще какой-то соседний, поволжский однодворец. Описывали опять то, что осталось после наезда князя, до обеда другого дня; причем священники оказались в явном разладе и друг с другом ничего не говорили, а однодворец с заседателем все пугливо о чем-то шептались и пили наливку. Порятна была вражда священников в этом доме: все знали приязнь генерала к отцу Смарагду, а недавняя обитательница Конского Сырта была в дружбе с отцом Иваном. Отец Смарагд еще вчера скрепил своею подписью руку Ильи на всех актах.



К вечеру другого дня Рубашкин, оставшись одрн, принялся за устройство нового угла. Перевез сюда все свои вещи из Малого Малаканца, а тамошнюю хозяйку нанял к себе пока в ключницы. В опустошенной дотла спорной усадьбе не было видно и слышно ни единого живого существа. Наемные люди Перебоченской все ушли, а пять-шесть человек крепостгых людей, уцелевших от бегов с той поры, как бежал столяр и слесарь ее, Талаверка, уехали с барыней в деревню к предводителю. На четвертый день по выезде Перебоченской, когда у Рубашкина прибрался еще более дом и явилась кое-какая своя прислуга, в гостях у него сидел отец Смарагд и разбирал только что привезенные нумера газеты, а сам Рубашкин читал полученные письма. Священник сидел грустный, потому что его жене снова вдруг сделалось хуже...

- А! письма от Тарханларова, Саддукеева и... это еще от кого?.. Незнакомая подпись!.. Отец Смарагд, не знаете этой руки? Э, есть подпись: от какого-то чиновника, по поручению Кебабчи... из острога! Каково! Хотите, прочту?

Священник бросил газеты.

- Читайте, что они там пишут.

- Слушайте, Тарханларов пишет. Прежде всего его письмо...

"Я уехал от вас не в духе, и было от чего. Зато в городе я ожил. Все мои бумаги приняты губернатором отлично. Он был как громом поражен всеми этими событиями и заметил, кажется, что вы кругом его провели, то есть скрыли от него всю важность возложенного на меня поручения. К счастью, сказать между нами, и у него вышли неприятности с этим предводителем по поводу какого-то оскорбительного требования, и он дал полный ход моим рапортам и протоколам. Князь-предводитель уже сменен по телеграфу из Петербурга. Депеша, говорят, туда шла в дсести слов. Будет с севера особая комиссия для следствия над оскорблением меня и других чиновников. Глаза мои и висок освиддетельствованы, мне лучше. Я сделался львом в городе благодаря смело вынесенной истории по милости вашего имения. Титулярный советник Ангел, знакоме
Страница 27 из 49 Следующая страница