Григорий Данилевский. Воля (Беглые воротились) Страница 30

ьги мои у вас...

- Сколько тут? А! три тысячи целковых. Отлично. Я их тебе ворлчу, не бойся ничего... что я? разбойник, что ли?

Руки у приказчика тряслись.

- Когда же, сударыня? Ведь десять лет...

- Как кончится мое дело, - тогда; а теперь, ты понимаешь, тут такой смут, такой смут! Ну, так как же? чем можжно удалить отсюда... твоего сына? Этого-то мерзавца, Илью, как удалить, чтоб и духу его тут не пахло? Устрой это дело, тогда в нашу пользу порешится и мое, у меня развяжутся руки: понимаешь? Ну... я тогда тебе сразу настоящими деньгами и ворочу мой долг.

- У вас тогда в Сырте было ведь пять тысяч; вы при мнр их вынимали и предлагали тому чиновнику... куда же они делись!

- Э! были да сплыли! Я, душечка, их под платье спрятала тогда, как советник выткнулся в коридор, а потом отдала их предводителю спрятать... Так говори же скорее, что ты надумал? Ну?

Приказчик зааернул бумажку опять в платок, положил за пазуху, посмотрел на Перебоченскую, вздохнул и сказал:

- В бегах Илья был долго в Ростове, сударыня...

- Ну? что же из того?

- Там он сошелся с одним богатым каретником, стариком, тоже из беглых, и жил у него два года...

- Ну?

- Каретник этот богач! У него свой дом, вывеска золотая... Илья и слюбилчя с его дочкой, Настей, что ли.П ришел только сюда земли, дурак, просить, чтоб жениться и перевезти ее сюда. А если не потакнуть ему, наотрез отказать, он сразу даст тягу туда, только мы его и видели! Следствие это рухнет само собою, а понятых в другом допросе легко будет либо отвести, либо спутать... За это берусь я!

- Слава тебе, господи! Молодец, Антоныч! Так и поступи! благословляю тебя.

- Так отказать ему от земли?

- Отказывай и напцгай его еще чем-нибудь, понимаешь?..

Приказчик встал.

- Кто же этот каретник, откуда он? - спросила, крестясь, барыня.

Роман запнулся. Множество разнородных ощущений боролись в нем: боязнь потерять нажитые деньги и страх окончательно погубить сына, желание угодить Перебоченской и недоверие к ее алчной, холодно-жестокой и мстительно-мелкой душонке.

- Ну? - добродушно спросила барыня.

- Это ваш-с... бывший столяр, Палагея Андреевна... Талаверка Афанасий, - брякнул старик и сам не понял, как он это сказал.

Перебоченская позеленела и ухватилась костлявыми пальцами за стол. Комната в ее глазах заходила хощуном. Под ложечкою стало ее сосать что-то жгучее и вместе слмдкое. А в мыслях пронеслись слова: богач, каретник, ее беглый столяр, новая нажива, отместка за прошлое, новые кляузы, новый случай молить власти о помощи.

- Талаверка, - ты говоришь!

- Да-с.

- Афонька Талаверка? что спьяну в меня когда-то бросил молотком в кузнице и убежал?

- Он самый, сударыня! Только вы его-то оставьте в покое; он к делу не идет, и не беспокойтесь очень...

- Как же он теперь там зовется в Ростове?

- Я все подслушал однажды ночью, видите ли, как сын товатищу там одному про свое бродячее житье рассказывал... И как не подслушать? Вижу, дружится Илья с сволочью, я и ну за ним следить; да чуть собачка каиоржная не выдала, как я из-за кустов слушал его...

- Полно балясы-то точить. Как этого каретника-то там зовут? Ты мне имя его скажи... имя? слышишь?

- То-то... я все подслушал и помню... на вывеске над его заведением будто бы Егор Масанешти написано. Как будто он выходец из Ясс, что ли; так и в полиции он отмечен. А он доподлинно ваш бывший, самый этот Талаверка. Вот к нему-то опять и можно сплавить Илюшку...

Перебоченская спокойнее опустилась на диван, понюхала табаку, с тупым вниманием обтерла платком влажные пальцы, бравшие табак, еще посмотрела на Романа Танцура и задумчиво-отрадно уставилась глазами в пол.

- Все теперь, сударыня? - спросил приказчик, почтительно встав.

- Поезжай домой себе, душечка! Ты теперь уже пока не нужен. А насчет денег извещу тебя как-нибудь...

- Пожалуйте ручку поцеловать, сударыня...

- На...

- Как воротите деньги, брошу моего барина, откуплюсь или просто уйду и заживу где-нибудь в Москве или Киеве купцом... Как бы не попасть еще под ответ перед князем! бог с ним, оставлю его.

Роман еще постоял.

- Чего же ты, миленький, стоишь? Иди себе, поезжай домой. Прощай! Нужно будет, так в город опять к себе позову; теперь еще пока сама не знаю, куда склою голову. Подожди...

Приказчик уехал. Перебоченская вскочила, всплеснула руками, упала перед иконами, долго молилась и тут же пригласила к себе квартального. Она рассказала ему о нежданном открытии местопребывания беглого ослушника и своего слуги Талаверки, написала явку и требование о нем в ростовскую полицию, а квартальный задним числом и месяцем эту бумагу скрепил своею подписью.

Роковой пакет полетел к югу. Зашевелил он в разных местах усердную на этот счет полицию. Заскрипели перья, помертвели давно счастливые и спокойные души, и закапали горькие и безнадежные слезы. Следствие пошло сперва в Ростове, но потом справки перекинулись в самую Бессарабию... Кончался южный, мокрый противный январь; наступал февраль.

Весна рано была готова дохнуть из-за бугров и долин с юга. В Петербурге также ожидалась весна. Печаталось Положение о воле народа. Втихомолку передавался волшебный слух, что скоро выйдет манифест. Высшее общество тревожно приглядывалось к газетам. Низшие клкссы были по-прежнему спокойны и не ожидали ничего особенного.

С юга, от Азовского моря, уже летели жунавли, утки, гуси и цапли. Половодье начиналось во всем разгаре.

Вдруг из Ростова явилась в уездном приволжском горшдке и скоро стала известна в ближайшем околотке полученная на имя Перебоченской одна радостная для нее бумага. В то же время, совершенно по другой причине, губернский сыщик, титулярный советник Ангел, возввращаясь с Черноморья, завернул в Есауловку, зашел под дом в княжескую контору к приказчику Роману Танцуру, попросил рюмку водки, закусил, поболтал с Романом, выразил удивление, отчего с ним не живет такой славный парень, как его сын, Илья, и пожелал его снова увидеть. Илью позвали. Под каким-то предлогом грек выслал из конторы Романа, потом его жену, а там и Власика, и спросил Илью:

- В бегах ты бывал в Нахичевани?

- Бывал-с...

- О резчике печатей Крутикове слышал? Илья замялся, но ответил, что слышал. Грек более его не расспрашивал.







VIII

Посланцы от народа



За несколько времени перед тем, а именно в августе, когда Перебоченская навсегда оставила усадьбу Конского Сырта и в ней поселился генерал Рубашкин, Илья позвал Власика в сад помочь ему до заката солнца обобрать, по приказу матери, на варенье какие-то ягоды. Власик подошел нахмуренный.

- Что ты дуешься, Влас?

- Батька твой опять прибил.

- За что?

- Так, здорово живешь.

- Не может быть!

- Не впервое. Ухватил ручищами за вихор и ну трепать. Видно, ты его рассердил, что ли, дядя Илья...

- Что же ты?

Власик с важностью подбоченился, поднял камешек, помолчал и ухарски швырнул им в деревья по воробью.

- Не бросай, в окно попадешь.

- Эвона! Постой ты еще, стоглазый! Весной убегу...

"Как люди меняются! - невольно помыслил Илья, в фартук и в миску собирая ягоды, - когда-то отец был бобыль, кроткий такой, меня же научал уйти; а теперь и у него такой же мученик на потехах живет... как я был у немца"".

- Помоги, Влас, коничть. Мать заказала ягод собрать. Надо непременно до сумерек кончить.

- Мать тебя не обижает? - спросил Илья, - как ты заметил.

- Да была допрежде хорошая, чаю пила только много; все мучился я над самоваром; а теперь на водку населась и вот как дует: напьется и упадет спать... И с чего зачала пить твоя мать, не знаю! Сам-то он про то тоже не знает, а придет иной раз злой, либо меня хлестнет, либо ее за косы сейчас. Что! Сеот, а не человек. Убегу и я, дядя Илья, как ты; право слово...

Вечер между тем разыгрался чудный. Отдав ягоды матери, Илья вышел на поляну сада и сел под деревом. Опять перед ним выяснились в отблесках зари по луговинам, обступая Конский Сырт, знакомые лески: ближе Дятловский липняк, далее Соловьиные верболозы, еще далее Кукушкины кучугуры, и другие. Илья сидел, следил, как сад и окрестности меркли и тонули в наступавше темноте, и думал о далеком донском городке, о Насте и о Талаверке.

"Что-то она, бедная? чай, ждет меня! Хоть бы письмо какое отписала о себе!" По дорожке раздались шаги. То был опять Власик.

- Дядюшка Илько, там вас кто-то спрашивает.

Сердце у Ильи запрыгало.

- Кто?

- Я в вашу хатку их привел за садом.

- Кто же там такие?

- Трое каких-то. Два старые-престарые, а один молодой, точно барин или богатый лакей. Идите, а я в контору скорее; еще бы не спохватились меня. Я уж давно за двором с ребятишками по селу бегаю...

- Никто их не видел?

- Никто. Вот еще; разве я-то скажу или выдам кому тех, кто к вам зайдет? Не на таковского напали...

Власик опять из всех сил чем-то швырнул в темные кусты и, заложа руки в карман, плюнул, как плюют за трубкой кучера. Илья пошел в хатку. Скоро там раздались тихие, но дружеские голоса, которые и услышал было, идя к сыну, приказчик Роман. Роман побродил возле хатки, где светился огонь, и пошел обратно в контору, решившись с сыном объясниться окончательно и раз навсегда наутро. Роман, сам не зная почему, перед сыном терялся и был не в своей тарелке.

- Угадай кто? - грустно сказал навстречу Илье шамкающий голос старика впоотьмах, когда Илья торопливо пробежал садом и вскочил в сени хатки.

- Не знаю...

- А отвего мужик дешев?

- А входите, входите, узнал! - сказал Илья. Илья кинулся зажигать жировую плошку. Гости вошли.

- У тебя тут никто не подслушает, Илько? - спросили старики. Илья вытащил за шею из хатки собаку, рычавшую на гостей до надсада, пустил ее в сад и сказал:

- Говорите все, вот мой сторож! Она не подпустит сюда никого...

- Как делс, Ил
Страница 30 из 49 Следующая страница