Григорий Данилевский. Воля (Беглые воротились) Страница 31

ья? - спросил Гриценко.

- Ничего. Ваши как?

- И наши ничего...

Гости переглянулись.

Встал бывший квасник.

- Я перед тобою винен. Как ты шел сюда, вижу, парень молодой! - начал он, переминаясь и не смотря на товарищей, - а на последнем привале, под городом в шинке я узнал, что отец без тебя в приказчики попал... Скрою от него, думаю, и скрыл... А тут, помнишь, у тебя гнедой конек был... Думаю, отец-то у него теперь его заграбит, нуу... подсмотрел, как ты его тогда в леску-то привязал, да ночью подлбрался и украл его...

Другой старик покачао головой.

- Это ты.. . это не след!

Квасник продолжал.

- Пности, паренек; украл я, что делать! Ты шел на хорошие хлеба к отцу-приказчику. А меня дома жена, ведьма злющая, ждала; семнадцать годов ее не видал. Сказано нам было на вольнице: идти домой; я и пошел, как и все. А с чем манифеста дожидаться? С чем на землю-то эту сесть? Я вот конька-то твоего и продал доброму человеку и... прости, брат!.. деньги взял. Мир узнал и велел тебе все сказать...

- Ты его, Илько, прости! - подхватил сапожник, - поумнеем мы все, он тебе воротит деньги.

- Ей же-ей, отдам, приди, хоть с жены платье сниму, а ворочу тебе. Она же теперь, ведьма, от радостти, что я пришел, чуть наседкой не квокчет, и даже сдуру забрюхатила, кажется... Слушается поэтому...

- Ты, Илья, скажи, однако, мы пришли от мира к тебе: ничего там этого еще нет сверху?

- Ничего. Я бы вам, отцы родные, сказал.

- Ей-богу, ничего?

- Ей-богу.

Сапожник почесался.

- Тебе мы верим. Ты грамотный и с отцом не якшаешься. У нас везде уж, как говорим тебе, про тебя стало слышно, меж молодых и старых. К нам за Авдулины бугры перелетела весть сразу от ваших, что тебя ваш мир полюбил. Мы пришли, чтоб узнать все дело: нет ли чего в газетах или манифест не выслан ли к попам? и поклониться тебе от нашего миру.

Оба старика встали с лавки и поклонились Илье, который покраснел от удовольствия.

- Ничего, братцы, еще нету главного, ничего; я бы знал. Повестки в экономию из стана сюда все лето я отцу читал, а от хороших господ ничего не слышно. Священник от меня тоже бы не потаился; он про все мне говорит; да и генерал Рубашкин за услуги мои, ждать надо, теперь не потаится. Люди все важнейшие и отменные.

- Так, так. Подождем еще.

Посланцы пошли к сеням.

- А записку ты ему отдал? - спросил сапожник квасника

- Ах, да, брат, и забыл... хворал я долг это; памятью ослабел.

- От кого?

- Из Ростова! там у меня брат ходил по паспорту у купца в сидельцах; он у одного каретника побывал и сюда прибыл. Там одна девушка и передала эту записку... Вона, цела: гляди, к тебе ли? Ты грамотный, ты и разбирай.

- Ко мне, ко мне! - сказал Илья радостно, читая надпись и угадывая, от кого было письмо.

- Проводи же нас. Да придержи собаку! - сказал сапожник.

- Идите.

Илья проводил гостей за канаву на Окнину, посоветовал им, как осторожнее миновать улицу возле барского двора, чтоб не наткнуться на его отца, и кинулся с замирающей душой снова в пустку.

Илья взял от иконы восковую свечку, заюег ее в помощь плошке, опять припер двери и стал читать.

Письмо было от дочери Талаверки, писанное четкою красивою рукою. Настя писала: "Сердце мое, лапушка, жизнь и суженый мой верный, Илья Романыч! На кого же ты покинул меня? За что стрелами такого молчания пронзаешь меня, бедную? Помни, припомни наш садок, всопмни ноченьки, как мы с тобою гуляли по саду. Меня ничто не занимает,о кромя тебя. Скоро ли ты за мною приедешь? Не смотри, что я в ситцах хожу; тут все девушки, даже в деревнях, в ситцах ходят. А батюшка хочет, чтобы мы с тобою на деревенское хозяйство, на хлебопашество сели, и я готова, пока жива ;в поле пойду, серп возьму; не истомятся мои рученьки, не обсекутся об траву мои ноженьки, лишь бы ты со мною был. И ставь хату на той самой Окнине, про которую ты, Илюша, отцу сказывал. Отец стал хворать что-то; стар становится. Работа, однако, идет хорошо; сами чиновники нас уважаюр. Тятенька делает карету главному тут по всяким делам барину в полиции. Пиши и ты мне. А переписывает тебе за меня это письмо Аверкий, ученик булочницы, той вдовы сын, что из мещанок. Он читал мне все письмо, и я рада: он поместил все, как я ему говорила, и ничего не пропустил. Твоя по гроб любящая невеста, Настасья".

Долго сидел над этим письмом Илья. Восковая свечка давно догорела; догорела и жировая плошка. Он и хлеба куска на ужин себе не отрезал. Перекрестился, вздохнул и лег на прилавок, не раздеваясь.

"Слава тебе господи! - думал Илтя, засыпая почти на заре и перемыслив разных разностей с целый короб, - грамота-то мне как пригодилась. Недаром выучил немец! Хоть этис его добром помянешь! Мир заметил меня; надо же честью послужить миру. Лишь бы случай был!"

Бодро встав утром, Илья принялся с сапкой за полотье барской капусты.

Вдруг в саду показался его отец... Роман Танцур давно уже почему-то собирался поговорить с сыном.

"Пойду, окончательно поговорю с Ильёй, напугаю его, а коли не сдастся, то уйдет прямш в Ростов и следы скроет". Так думал Роман Танцур, когда увидел, что Перебоченская окончательно оставила Конский Сырт. Хотел он с ним поговорить еще накануне, но узнал от жены, что у Ильи в хатке какие-то гости, которых видели тут теперь впервые. Хотел он сразу пагнуть и этих гостей, погрозить сыну, чтшб не пускал в барский сад всякую сволочь, хотел и подслушать из-за кустов толки сына с гостями: не были ли это воры? Но собачка Ильи до того навострилась и охлилась в последнее время, что как раз могла его открыть и осрамить перед сыном и чужими людьми. И так уж его дозоры крестьяне звали волчьими, а его саиого стоглазым. Он решил подождать, и, когда вечером, отдавая ягоды, сын зашел к матери и столкнулся с отцом под барским домом, Роман сказал сыну: "Тебя вчера просила барыня Перебоченская отказаться от тех буааг, на которые нелегкая тебя натолкнула; ты не уважил ее проссьбы и моего желания. Теперь слышу, что тебя опять звали вчера уже поздно вечером заседатель и генерал. Правда ли это?" - "Правда". - "Зачем?" - "Еще там одну бумагу подписать". - "Смотри, Илья, чтоб не дописался до чего. Какой бес носил тебя туда в понятые? Жаль, что я ездил на пристань, а дурак десятский так тут без меня напакостил. Чего ты там все возишься с господами!" - "Звали по делу, а общество доверило мне все свои руки; ну, я за него и писал!" - "Ох, уже вы, бесштанники, голыши, с вашими обществами!" При этих словах кто-то из посторонних подошел к ним, и разговор на этом оборвался.

Наутро Роман застал сына за работой в саду. Илья, обрадованный радостною вестью о Насте, пел вполголоса.

- Вот как! поешь! - усмехнулся приказчик, искоса поглядывая на сына.

- Пою.

- Брось сапку. Надо поговорить.

Илья поднялся от гряд и вышел ближе к дорожке. Увалень и тихий от природы, он за несколько месяцев жилья в Есауловке стал еще медленнее и суровее.

- Слушай и не пророни ни единого моего слова. Я даано слежу за тобой. Ты пришел сюда; я тебя принял, заявил о тебе полиции, пустил тебя в барскую деревню, а ты шашни везде завел? Против меня идешь? Против господ, которые меня любят и отличают? Это что значит? отвечай!

- Я пришел к миру, к обществу, а не к барину и... не к вам, батюшка...

- Вот как! Ах ты, щенок! Да я тебя в плети; гаркну на сотских, свяжу тебя, положу и отдеру...

- Стара штука, батюшка. Не за что!

- Что? Как? Что ты сказал мне, молокосос?

Роман кинулся к сыну. Илья быстро отступил и крепко сжал в руках огородную сапку.

- Да ты кто? Сын ты мне или нет? К миру! К мужикам? Вот как! Не бывать же этому вовеки: ты сын мой, и я записал тебя в дворовые в поданной сказке, с явкою о тебе в палату. В мужики я тебя не пущу...

- Сын я вам, да только не дворовый. Я родился, когда вы, батюшка, еще в селе жили, на Окнине... все-таки в составе здешнего общества, а не в дворовых; тогда, как вы еще не помыкали миром, не пили христиансской крови, не секли своих же братьев, мужиков... не мучали Власика-сироты... вот что! Грех вам, батюшка!

Роман почернел от бешенства и, не помня себя, снова кинулся к Илье.

- Не замай, батько! - сказал вдруг Илья, понуря голову и также став из бледного темным, - теперь меня не трогай! Я не ручной тебе и даром не поддамся... Руки теперь твои, батько, на меня коротки!

Приказчик уставился испуганными глазами на сына и стал бессмысленно шевелить гулами. Он никак не ожидал такого отпора.

- Руки мои на тебя коротки?

- Коротки...

- Вот как! Когда же они укоротились?

Илья молчал.

- Да где ты вырос тактй, пакостное зелье, щенок?

- На воле, батько, на воле... Одумайтесь и вы: вспомните прежнее свое житье. Другие времена пришли, батько, другие... не губите своей души.

Голос Ильи из сурового и глухого перешел опять в мягкий.

- Эй, Илько, берегись! - крикнул Роман, - ведь я здесь за князя всем управляю... Знаешь ли ты, собачье твое отродье, что я станового могу вызвать? в тюрьму могу тебя засадить; пропадешь ты там, как блоха, вот что!

- Миновалося ваше панство, батюшка! - ответил спокойно Илья, тряхнув черною кудрявою головой и снова опустив в землю глаза, - не то говорят давно на стороне...

- Что же говорят-то, что говорят на стороне? Что хвастаешься, поросенок? Ты лучше покорись, не слушай дураков, иди ко мне в контору да помоги отцу счеты сводить, барские деньги в толк привести, письма к его сиятельству за границу надо готовить о смутах да о дурачествах вашего же брата... Что говорят-то? Отвечай!

- Много говорят, да не вам я, вижу, то слушать. И потому... я знать ниыего не знаю и ведать ничего не вдаю; а мое дело пока... сами знаете... барский сад.

- Вон отсюда, вон! Чтоб твоего и духу тут не пахло! Вон! Ступай на деревню...

- Давайте мне хату на селе, так и пойду.

- Не будет...

- Давайте хоть место да лесу! сам построю с добрыми людьми.

- Не будет теб
Страница 31 из 49 Следующая страница