Григорий Данилевский. Воля (Беглые воротились) Страница 40

съеддалась за бутылками цимлянского. Сюда же в ближний лесок на долине собирался и простой люд из города потолковать в зелени деревьев о своих делах и выпить дешевой водки. Хозяин сажалки с весны редко был дома, ловя по окрестным затонам рыбу. Илья спустился в лощину, пробрался в лозы, забился в такое укромное место, откуда никто не мог видеть ночью огня, разложил в овраге под крутизной костерок, сел у огня и развернул книгу. Он перекрестился и поцеловал давно избитую и зачитанную книгу.

- Господи боже, благослови нам всю правду узнать! - сказал Илья и начал читать.

Губы его слипались, во рту сохло, глаза горели, дрожащие руки несмело переворачивали листы. Долго он читал. Язык законоположений и в особенности его великорусские выражения были не под силу его пониманнию. И потому ли, что сам Илья вообще туго понимал смысл читаемого, или так уже он был настроен общими толками тех мест и лиц, с которыми его теперь сталкивала судьба, только в строках книги, без всякого умысла и с полным чистосердечием, он находил вовсе не то, что в ней действительно было. Ничто не мешало чтению. Старый холостяк, хозяин сажалки, дома не был. Тихо прошла темная весенняя ночь. Чтению книги вторили сотни соловьев. Какие-то другие птицы шныряли кругом в камышах и в лозах, поминутно перепархивая и пугливо налетая из темноты на огонь. За Донцом всю ночь раздавалось порывистое, горячее ржание лошади; это жеребец пасся там с косяком кобыл, грызя их и загоняя то в камыши, то в лозы. Где-то в темной вышине прозвенели золотыми трубами, несясь вереницею, журавли. У пустой хатки рыбака, возле сажалки, пропел несколько раз горластый петух. Лягушки неугомонным хором стонали вдали в каком-то укромном болоте. Начинало светать. За Мертвым Донцом явственно забелела полоса зари. Встал туман. Подуло по верхушкам лоз. Ветви верб заколыхались. Кто-то ехал вдали в лодке по Донцу, вероятно, с ночного лова рыбы, сперча затянул песню, а потом кринул: "Стецько!" "Че-е-го?" - отозвалось ему еще дальше, и эхо разнесло отклик в разные стороны. "Кончай! пора!" "Чую!" - откликнулся голос. И все опять стихло.

- Кончил и я! - сказал сам себе Илья, дочитав последнюю страницу книги положений о воле.







XIII

Вести из острога и из дому





Илья встал, хотел помолиться и не мог. Странный рой мыслей встал в его голове: приказ отбывать барщину, то есть, как он понял, отбиваться от барщины, свое мирское управление и рядом с этим соображение, что в книге листы вырваны и что она вообще подложная.

"Поспешить разве опять домой? - подумал он, - я дал слово миру все открыть, не утаить ничего! Они ждут меня, надеются. А Настя?"

Что-то затрещало невдалеке за лозами. Стали слышны чьи-то шаги. Илья оглянулся, к нему пробиралась осторожная прачка. Он пошел с ней.

- Что ты, тетка, как попала сюда?

- Ох, бедняк ты, бедняк. Спозаранку кинулась следом за тобой, видела, как ты вчера с вечера заковылял сюда; ну, да и аудитора про тебя расспросила... Ох, беда, беда новая стряслась над тобою.

- Что? узнали, ищут меня?

- Хуже... Ох, уморилась; знала, что утром пойдешь к греку за деньгами, чтоб уладить, повидаться тее с суженой-то твоей. Ну... а Талаверка-то горемычный не вытерпел всех горестей, всего разорения...

- Ну?

- В эту ночь в остроге на вьюшке повесился. Сегодня и похоронят его. Сама видела.

Илья, как стоял перед прачкой, так и упал лицом в камыш.

- Ах, ты бедный мой, бедный, что с тобою делать! - взвыла прачка.



Через два часа Илья и прачка подошли к подгородной ростовской слободке. Найдя аудитора, Илья отдал ему книгу и сказал:

- Через два дня жди меня в кабаке на черкасской дороге: здорово угощу!

Прачка сказала Илье:

- Иди же к греку, бери деньги и приходи вечером к острогу; не увидел каретника, так хоть дочку теперь его увидишь. Ручаюсь тебе, паренек.

Илья пошел из слободки к Дону и оттуда в Ростов. Он был сам на себя не похож: точно встал в тот день из гроба. Не доходя к Дону, он остановился. Трубы города издали дымились. Из-за Дона несся веселый колокольный звон. Был какой-то праздник. "И на похоронах-то его не дадут быть, нельзя! - подумал Илья, - зароют его как колодника, да и мне как идти? Еще узнают, тоже свяжут..." Получа деньги с грека, Илья целый тот день тоскливо толкался по базару, по погребкам и по харчевням. Несколько раз он подходил к стенам острога, заглядывал в железные решетки окон, заговаривал, как бы мимоэодом, с часовыми, но ничего не мог он узнать про Настю, и нигде в окне не мелькнули ее белое лицо и русые коссы. Он даже невольно прислонился к острожному забору, как бы пробуя его крепость. Народ весело толпился по убице возле острога. Все гуляли, празднуя весну. Сторожа-инвалиды у ворот курили трабочки и тоже весело поглядывали на гуляющих.

Стемнело. Прачка сдержала слово: взяла у Ильи деньги, отвела его к обрыву над Доном под стенами острога, велела ему там дожидаться и ушла.

- Я несу с дочкой белье в острог и, коли все удастся, дочку оставлю на время там, а к тебе сюда приведа Настю.

Илья сел впотьмах на камни между хлебными магазинами.

Город стихал. В остроге огни погасли. Зорю давно пробили.

"Нет, не пропустят теперь никого из острога", - решил Илья и замер.

Впотьмах раздались шаги.

- Настенька!

- Илюша!

Только и могли проговорить Танцур и дочь каретника. Они отошли к стороне. Прачка, утираясь передником, тихо всхлипывала, поглядывая на них.

- Скорее, скорее! - шептала она, - не погубите меня, коли пропало ваше счастье.

- Уйди, тетка, не стой! - сказал Илья.

Прачка ушла за магазины.

- Настя! уйдем! что ждать долее?

- Нет, Илюша, не погуби этой бабы; мы уйдем - она пропадет, ее засудят.

- Когда вас ведут под конвоем? говори, я отобью тебя.

- Послезавтра. Ох, страшно: ведь нас солдаты с ружьями будут провожать; не осилишь, убьют тебя - будут стрелять по тебе и по твоим товарищам.

- Была не была! Хоть два дня, да мои будут. Отниму тебя; меня не знают в глаза конвойные, а начальство здешнее не догадается, кто отбил.

Настя стояла молча, обняла годову Ильи и горячо его поцеловала.

- Илюша, не затевай этого, приходи лучше и ты длмой, там повенчаемся, станем жить хоть в бедности, да вместе.

- Нет; коли ворочусь домой теперь, так не для того. Настя! отец твой меня считал виной всей вашей гибели... Из-за меня он... душу отдал бесу...

Настя молча рыдала. Илья рассказал ей историю измены его отца.

- Неужели простить ее или батька моего за то, что они крови вашей напились, что отец твой без покаяния повесился из-за них, а ты от богатства нищею и голою пойдешь по пересылке с колодниками? Не бывать этому!

Настя ухватила Илью за руку и прижалась к нему.

- Не допущу, чтоб ты шла под конвоем: вольные воротимся. Всем дана воля, а ее только от нас прячут.

- Илюша, да лучше подожди, воротись, и я скоро буду дома. Приди, попроси меня у барыни, посватай сироту.

- Чтоб я просил тебя у этой барыни? ни в жизнь. Мы теперьь вольные.

Прачка кинулась из-за магазина со словами:

- Прочь, долой, идут!

Илья побежал в сторону.

- Прощай, Илюша! - шепнула Настя.

- Жди меня за Черкасском.

Прачка увела Настю обратно в острог, а Илья пошел к Зинцу. Дед спал в курене, Илья его разбудил.

- Вставай, дед, да раскошеливайся, давай денег.

Зинец глянул спросонок. Кругом огорода было тихо. Голос Ильи звучал непривычною грубостью и злостью. В его руках была большая палкс. Зинец струсил. Место было совершенно глухое.

- Что ты, что ты, парень? с ума сошел, какие у меня деньги?

Илья покачал палкой.

- Слушай, дед; разбойником я не был, воровать тоже не воровал. Ну, а вот вам бог свидетель... не дашь денег - отниму; станешь кричать - убью!.. что мне! Да что и тебе: жить-то недолго осталось.

Дед, ворча и охая, встал и начал возиться, будто что отыскивая, поровнялся с Ильей и вдруг кинулся на него, стараясь сбить его с ног, и закричал: "Караул, бьют!" Голос его странно отозвался в глухом закоулке.

- Шалишь! - ответил Илья, сгреб старика, как ербенка, связал его же поясом и положил у куреня. Дед замолчал. Илья кинулся шарить в курене. "Нет, это, видно, недаром! - полумал Зинец, лежа ниц к земле, - он иначе не решился бы так со мною поступить".

- Илья! - сказал он вслух.

- Что?

- Под бочонком в углу, под соломой, мешок с сухарями лежит, - нашел?

- Нашел.

- Развяжи: на дне деньги лежат.

Илья, достав деньги, сказал Зинцу:

- Не прогневаыся, дед, как разбогатею, отдам! - развязал его и ушел.

Через два дня, рано утром, из городского острога, под конвоем пеших и конных инвалидов, двинулся по пути к северу длинный строй колодников, скованных попарно. Гремел бсрабан.

Этап вышел за город и двинулся степью к Новочеркасску, чтобы, сделав там привал в крепком казацком остроге, направиться далее по донским станицам. Тут было немало беглых, которые было нагрели себе в Ростове такео теплое и уютное место.

- Вот онна, воля-то! - сказал Илья, провожая с другими колодников.

- А что? - спрсили его из толпы.

- Да ничего! Я говорю только: вот она, прочтенная-то нам воля!

- Обожди, пагенек, - отозвался какой-то купчик, - долее ждали; все объяснится.

- Жди, сват, пока живого съедят! а мы ждали-ждали, да и жданки поели! - сказал Илья, нырнул в улицы и скрылся.

Перед грустным отрядом колодников замелькали каменистые бугры Дона, курганы, стада курдючных овец, каплички у ключей в оврагах и скачущие вдали табунщики. Вон, в стороне извив голубого Аксая, а вот на голой и лысой горе, обдуваемый со всех сторон ветром, Новочеркасск, доммики с воздушными крыльцами и с резными галерейками вокруг стен; чистые, пустые и сонные дворики, цветы на окнах, шапочки на головах женщин, страшная пыль, безлюдные тротуары, громадный начатый собор среди главной площади, чиновный люд при са
Страница 40 из 49 Следующая страница