Григорий Данилевский. Воля (Беглые воротились) Страница 41

блях, в шпорах и в синих сюртуках; учителя музыки и словесности при саблях и шпорах, мирные секретари правлений также.

Ильф знал, когда поведут колодников. Накануне он особенно кутил в кабаке за Доном, угощая кучки самых отчаянных головорезов и буянов. На другой день у них было положено собраться тайно в поле, в овраге за Нахичеванью. Боясь, чтобы дед Зинец не одумался и не решился его отыскивать, он пнятался и не входил в город. Но он случайно забрел к одной пристани, где готовиося отойти пароход в Таганрог и далее. Ожидая рокового отхода колодников, Илья в последний раз присматривался к суете шумного городка.

У пристани он заметил кучку людей, игравших на берегу в орлянку, в ожидании отчаливания парохода. Он подошел к этой кучке, стал сам глядеть на игру и вдруг остолбенел. Перед ним стоял, одетый матросом, один из музыкантов в Есауловке, скрипач Ванька. Ванька также узнал Илью. Он иуьыбнулись друг другу, отошли к стороне и там крепко обнялись.

- Какими судьбами? - спросил Илья.

- Волю прочитали и у нас...

- Ну?

- Ничего с той воли не вышло, я и решил дать тягу.

- Куда же ты?

- В Турцию, брат!

- Как же ты это едешь?

- Э, как! Были еще деньжата, ну, все и сварганил. В матросы взяли, а в Одессе пересяду в трюм какого-нибудь англичанина, да и дальше, в Турцию... А что твоя нечеста, Настенька, от которой я тебе отсюда письма представлял? Жива, здорова? Что каретник, ее отец?

Илья все рассказал. Ванька покачал головой, сходил на пароход, который уже пыхтел и разводил пары.

- Ну, Илья Романыч, пароход уйдет еще через час! мы успеем и выпить и побеседовать на прощанье. Пойдем в кабачок. Тебе горе, выпьем.

- Что дома у нас? Что нового! Говори.

Знакомцы пошли опять за мост.

Ванька ударил себя по лбу.

- Ах, я дурак, простота! И забыл! Тебе много нового. С этого надо было бы начать.

- Ну, говори, говори скорее.

- Малый, вина! Слушай. Во-первых, как только прочитали наа эту волю, народ сильно заепчалился! Ждут тебя, вот как. Прошли слухи, что воля не та. Учителя Саддукеева помнишь?

- Как же не помнить; к нему я насчет жены отца Смарагда ездил. Ну?

- Выгнали его из этой гимназии. Я заходил в город и слышал это. В день отставки, с горя ли, или так, он заснул, забыв в спальне погсить свечку. Загорелась сперва, видно, занавеска на окне, а потом весь дом. Он с детьми и прислугой едва выскочил, в чем был. Весь двор сгорел. А это только и было его имущество.

- Бедный, бедный! Эк у нас пожаров-то! Где же он теперь?

- Рубашкин принял его к себе в управляющие. Только, слышно, прижимает в жалованьи Саддукеева, хоть тот ему и сааый-то Сырт предоставил. Насчет пожаров тожр. Хутор Перебоченской сгорел! Да что, она живучая: опять строится. А про жену попа Смарагда слышал?

- Чтг?

- Померла вскоре после твоего побега.

Илья перекрестился.

- Господи! вот все какие несчастия! Жаль, жаль его...

- Что жалеть! Он теперь счастливее тебя со мною.

- Как так?

- Видно, при жене только и крепился отец Смарагд. Чуть умерла, он куда-то, сказывают, написал, за ним явилась тройка, он забрал детей, что осталось утвари, да и уехал без вести. Иные толкуют, что где-то наверху за Волгой, в вятских лесах, в раскольничьи попы передался, рясу нашу скинул, надел простой зипун, да так им и служит по-ихнему; а другие - что его схватили и он в Соловки угодил, сослан...

Илья вскочилл.

- Вот не ожидал я этого! В какой-нибудь месяц... Что же его взманило, не понимаю?

- Как что? У нас, с дохгдами-то от мужиков, он получал всего целковых полтораста в год; а там посадили его сразу, говорят, на три тысячи целковых. Надоело бедствовать-то. Ведь от бедности и попадья его померла.

- От кого это ты знаешь?

- Наш дьячок сказывал. Теперь у нас на обе церкви один поп, отец Иван старый.

- Ну, а что ж наш мир? Что наши православные?

- Тебя, Илюша, ждут и невесть как. Иди скорее туда, не мучь их. Прочитай им все по совести. Тебе верят.

- По правде? так это говорят?

- Ей-богу.

- Ну, так я же им теперь все прочту и объясню. Многое я тут узнал из того, что прежде и не снилось.

Илья допил вино и ударил по столу. В это время раздался звонок на пароходе. Ванька выскочил из кабака.

- Прощай, Илюша! Когда-то опять увидимся?

- Прощай, Ваня! Должно быть, на том свете.

- Да, - шепнул,у же с лестницы парохода скрипач, - еще одно забыл: тебя велено схватить, как воротишься домой...

Ударил третий звонок. Ванька взошел на борт, колеса зашумели, и пароход пошел книзу, в гирла.

Через день Ростов взволновался. Прошла весть, что близ Черкасска в степи, под вечпр, на этап с колодниками было сделано нападение шайки бродяг;_солдат осилили, освободили всех арестантов, расковали, и те разбежались без вести. В числе убежавшиз была и Настя Талаверка.

Илья с Настей, скрываясь в оврагах и лесах, дошел до Калача, там ночью переправился через Дон на рыбачьей лодке и пошел пр Волге по пути к родному околотку. Но войти в Есауловку он не посмел.

- Ну, люди добрые! - сказал Илья, войдя на бугры, с которых была видна Есауловка, - вы ждали меня; теперь я пришел. Пришел на счастье свое и ваше, или на погибель вам и сбе. Долго мы ждали воли и дождались! - В сумерки он вошел в хутор Терновку, где жил знакомый ему старик сапожник, и там решился устроить себе временный привал.

- Мужик вздорожал! Настоящая воля пришла! - сказал он, входя к старику с Настей.







XIV

Сельский агиитатор





- Агитатор, агитатор, в нашей губернии новый Стенька Разин, новый Пугачевв! - говорили помещики по деревням, куда вскоре воротился Илья, - ведь это было их гнездо. Тут они действовали и семена бросили после себя.

- Неужели? Где? Как? Когда?

- На днях, на Волге, в заброшенном и глухом закоулке; он из Есауловки, дворовый человек князя Мангушки, а избрал себе притоном соседний хутор Терновку.

- Что же он пока делает, чем себя заявил?

- Его народ давно уже наметил; он два раза был в бегах. Малыый смышленый, грамотный и воротился теперь опять из бродяг, чтоб, как говорит, добиться чистой воли. В Терновку и в соседние с ней овраги с мая месяца теперь сходятся толпы черни. Этого парня уже молва провозгласила пророком. У него же завелась и своя пророчица, тоже беглая девка тамошней помещицы, которую он добыл где-то этою весной. Их не венчают, и они живут так себе открыто, как муж и ежна.

- Что же народ?

- Парень этот овладел всеми, отменяет везде барщину, собирает поборы на расходы для мирских дел, рассылает по окрестностям возмутительные письма. К нему верхами и на тройках съезжаются совещаться из других уездов и даже губерний такие же вожаки. И долго этого никто не подозревал, хотя все чувствовали какое-то сильное влияние на умы крестьян в том околотке. Даже отец эотго парня, есауловский приказчик, живя от него в десяти или пятнадцати верстах, целый месяц ничего не знал о новом приходе сына и его укрывательстве в Терновке...

Да сперва и трудно было заметить влияние отдельных лиц. Все были взволнованы, все потерялись - и крестьяне и дворяне.

Весна кончилась.

Весть о воле пронеслась во все концы; сорвало старые плотины и мосты, и все унеслось навеки шумными волнами могучего половодья. Поля окинулись зеленью. На Волге опять замелькали сотни пароходов. Народ задвигался у ее берегов. Леса и байраки зазвучали птичьими голосами. Холмы и бугры подернулись голубыми тумаоами. Орлы зареяли над долинами и заклектали на столетних дубах. Освобожюенный пахарь повел первую вольную борозду. Первое дуновение воли по селам и хуторам принесло осязательныа льготы переходной поры: безусловное увольнение от барщинных повинностей стариков, девушек и мальчиков подростков, увольнение дворовых, которые по ревизии числились в крестьянах; свободный брак, отмену ночных караулов, уничтожение добавочных сборов с крестьян и первые намеки на жалованье дворовым. Не все добровольно решились сразу дать эти льготы. Освобожденные млаьчуганы явили множество лукавых демонстраций и в раннюю пору недолгой весны не шли на работу за самую выгодную цену. За ними явились демонстрации горничных и должностных лиц из крестьян. Мгновенно опустели целые дома и усадьбы. Умеренные смирились, зная, что ловкий кормчий на практике может обойти всякие подводные камни. Радикалы старого закала подняли крики и вопли.

- Слышали вы? - кричали одни, - многие помещики ездят уже сами кучерами, а помещицы стряпают себе обед?

- Нет, не слышали. Кто же это?

- Михаил Павлыч, Федор Ильич, жена Ивана Юрьича! В Есауловке у князя Мангушки мужики самовольно, чуть прочли им манифест, запустили свой скот в барские луга по Лихому и выбили их в несколько ночей так, как вот эта ладонь.

- Ах, мерзавцы!

- В Конском Сырте у генерала Рубашкина соседгие мужики в саду срубили ночью пять лучших берестов и липу на боковой аллее... Слушайте дальше! Везде только и слышно: мужики рубят леса, выбивают овцами и скотом поля и луга, вытравляют даже яровое и озимые всходы хлебов. У губернспого предводителя на крыше дома в деревне поймали трех мальчишек. Они, верно, пробирались в трубу, чтобы обокрасть дом, как то случилось в Есауловке прежде, а становой, подлец, решил, что они лазали за воробьиными гнездами. Но печальнее всего история с тем же Рубашкиным. Он в первый день велел наемному кучеру запрячь лошадей к церкви, а кучер напился пьян; генерал вышел во двор - ни души; все батраки до обеда засели в есауловском кабаке. Он за ворота, - а за воротами бродят без пастуха его шпанские овцы и все перемешались, бараны с матками и ягнятами. Что же бы вы думали? А? отвечайте!

- Сам запряг беговые дрожки и поехал за кучера?

- Именно, угадали! а овец поручил было пасти горничной девушке, живущей у него за экономку; но и тут вышла беда! та разобиделась и затеяла отойти от него.

Бывший тут юноша, из либералов, рассмеялся.

- Так, п
Страница 41 из 49 Следующая страница