Григорий Данилевский. Воля (Беглые воротились) Страница 42

о-вашему, это вздор? вздор? - закричал рассказчик.

- Разумеется, плевое дело. Эка мученики! - заметил либерал, - раз в жизни самому в деревне запречь лошадь. Подумаешь: развенчанные Наполеоны на острове святой Елены! Людовики шестнадцатые в цепях!

- Я продолжаю! - яростно крикнул рассказчик, - я продолжаю о Перебоченской.

- А! - крикнул либерал и захохотал, - о Перебоченской, о сей человеколюбивой волчице, с надпиленными ныне коштями? Продолжайте, нам приятно!

Рассказчик, в котором читатель, вероятно, узнкл смененного некогда предводителя, защитника Перебоченской, оторопел от злобы и негодования; но, чувствуя, что и у него шальное время пообточило зубы и надрезало когти, смолчал, набил себе трубку папой-крионом, затянулся до тошноты, улыбнулся, и, пуская дым, продолжал мрачным и сдержанным басом:

- Госиода, наше сословие расспадается, гибнет! Но что сталось с этой бедной Перебоченской? До чего ее унизили, разорили! Я не узнал ее, воротившись из высылки в другое мое имение.

- Как так? - спросили слушатели.

- Вы знаете, я всегда к ней был особенно расположен. Изгнанная из Сырта, она продала дом в городе и переехала было к себе на хутор, думая извернуться, прикупить еще земельки и повести хозяйство. Разместила она людей по избам; одних из них поставила в батраки, других - в должности к дому. Тут еще воротили ей из бегов несколько человек ее бродяг, каких-то двух баб из Амтрахани, парня-кузнеца из Москвы. Дело же наше по доносам Тарханларова затихло по случаю манифеста о воле. Что же бы вы думали? Тут явился этот наш доморощенный агитатор, зашел из Терновки к ней на хутор, и как вы, господа, полагаете? объяснил всем ее людям разные статьи положения по-своему. Те сговорились да на днях бросили ее двор и ушли все до одного в свои батрацкие избы, требуя земли, волов и, вместо дворовой службы, трехдневной барщины мужчинам, а двухдневной - бабам, так как они числятся крестьянами!

- Что же! Это по закону! - сказал либерал, - а вы думаете как?

- Но посудите о Пелагее Андреевне, о ней посудите! - кричал бывший предводитель, будто не расслыша последних слов, - плотники бросили ее столярню, где ей кресло делали; кузнец-парнишка бросил кузницу и также требует поставить его на хлебопашество, то же самое и с бабами: и те бунт затеяли. А о девках нечего и говорить...

- Что же красные девушки? - отозвался либерал, хихикая, - их бы этак розочками посечь, репяшками, и дело в шляпе, усмирились бы.

- Представьте, - продолжал рассказчик еещ мрачнее, - все девки Перебоченской сговорились и вдруг... бросили ее в одну ночь. Одни бежали к овцам, другие к женихам, в батрацкие хаты и в соседние имения; ушли в служанки, швеи, кухарки, прачки и кружевницы. Даже представьте - верная Палашка и та бросила Перебоченскую и ушла в город с каким-то солдаоюгой.

- Ай, батюшки! Что же она не требыет девок! - спросил либерал.

- Бедная Пелагея Андреевна из сил выбилась. Звала всех обратно, становому жаловалась, новому предводителю. Ничто не взяло. Не те люди теперь стали... Да-с! И представьте... сама теперь есть себе варит, кухню перевела в дом, сама стряпает и горькими слезами обливается. Два раза даже посуду сама мыла и воду, сказывают, черпала из колодца во дворе. Просто Содом и Гоморра!..

- Странно! - отозвался либерал, - отчего же эта барыня не прибегнет к найму посторонних людей?

Отставной предводитешь остановился среди комнаты и с грустной улыбкою посмотрел на всех слушателей:

- Слышите? Ога? Пиибегнет к найму? Да это кремень-женщина с характером древних героев. Она скорее погибнет от всяких огорчений и обид, чем уступит хоть крупицу своего достоинства! Она - честь и украшение своего сословия. А считать легко в чужих карманах. Отчего не нанимает? А зачем вся эта перемена? Нам служили и работали даром... Поневоле потеряешься... Вон наш патриарх, Борис Николаевич! Ведь не вынес. Шестьдесят лет хозяйничал, сидя в кресле, приказания раздавал и не верил толкам о воле. А приехал становой с манифестом, он как встал с кресла, зашатался, грохнулся об пол и дух вон! И таких жертв у нас немало-с...

Либерал подошел, посвистывая, к окну. Хоть санкюлот в душе, но в то же время сам богатый человек, он позволял себе вообще быть спокойным и не стесняться. Его ненавидели, но боялись и даже порою заискивали его расположения.

- А Палашкв, Палашка, - возглашал равсказчик, - эта верная, преданная служанка!

- Ну? - отощвались некоторые.

- Представьте. Как ушла с солдатом в город, да и не возвращалась долго. О ее измене в особенности скорбела Перебоченская. И что же бы вы полагали? На днях к крыльцу ее на хуторе подкатил с бубенчиками тройкой тарантас. Кучер с павлиньим пером. На гривах лошадей ленты. Из тарантаса вышли молодые, разодетые: девка и солдат, прямо из-под венца. Это и была-с... была сама Палашка, с своим суженым! Чуть Палашка с мужем вошла в дом к ней, солдатюга и брякнул: "Сударыня, позвольте у вас взять сундук с вещами и с платьем моей жены". - "Какой сундук? - спросила Перебоченская, - у нее ничего этого и в заводе не было!" - "Как можно, сударыня! - отозвалась Палашка, - я новому предводителю стану жаловаться! Мало вы над нами издевались! Голодом нас морили, без белья целые годы водили. Я у вас два года на свои деньги обувалась. Я ли вам еще не служила?" Перебоченская на это вскрикнула, зашаталась и упала в обморок... Вот до чего мы дожили. Скоро чернь заберет страшную силу, благодапя своим коноводам...

- Не верю!

- Не верите? мы зато верим и все понемногу обзаводимся оружием, револьверами и прочим.

- И этому не верю!

- А это что? - спросил оратор, вынимая из кармана револьвер.

Хозяин дома, где шел этот разговор, тоже вынул пару каких-то еще дедовских пистолей, притом заряженных. "Так и сплю теперь! нельзя!" - прибавил он, отошел к двери и еще там показал в углу палку, с потайным стилетом в пол-аршина.

В других местах толковали несколько иначе. В уездном городе, в доме исправника, удаленного было от места вскоре после истории Тарзанларова с Перебоченской, но потом оправданного и вновь допущенного к должности, собирались все недовольные из старой уездной партии. Тут, между прочим, велась большая карточная игра и разговоры об эмансипации шли, попеременно прерываясь восклицаниями.

- Дама бубен. - Плие! - Шестерка! - Атанде! - Убита! Пожалуйте денежки.

Как-то раз, когда игра между помещиками была особенно сильна, кто-то спросил:

- А что, господа, слышно про есауловского Пугачева? Говорят, скверные вещи в уезде у нас происходят!

Исправник оставил карты.

- Да, именно скверные. Я уже десять рапортов послал губернатору. Но ведь вы знаете теперешнее время.

- Кто же, кто коновод беспорядков в нашем уезде? добились вы толку?

- Долго я не понимал, в чем дело, и, наконец, уразумел... В окрестностях Есауловки, как по чьему-то таинственному мановению, весь народ окрысился, как один человек... Положение толкуют по-своему; отказываются от добровольных сделок с владельцами. Здесь сегодня обидели барыню! Смотришь, за соок верст в тот же день выругали барина, а за пятьдесят исколотили чуть не до смерти приказчика. Коновод-то есть, господа, да крылья нам подрезаны, завелись мировые посредники; я пишу губернатору, а он говорит: пусть прежде посредник похлопочет. Да-с... Вот, когда что посерьезнее случится, тогда другое запоют...

Что касается до слухов, то исправник действительно не ошибался. И долго еще помещики тревожно толковали между собою и сообщали, что вот, вслед за возвращением своим из Италии, владелец Есауловки, князь Мангушко, испытал какое-то сильное оскорбление от своих былых подчиненных, что это дело разбирал уже местный посредник, но что на сходке и того сильно оскорбили крестьяне. Что по уезду пронеслось имя Ильи Танцура, сына есауловского приказчика, что генерал Рубашкин, сойдясь с князем Мангушко, ночевал как-то у него, и на них ночью было сделано что-то вроде покушения на убийство, и при этом Илья, вместе с Кириллом Безуглым, чуть было не поймался.

Губернский город, наконец, узнал о событиях того уезда в подробностях. Илью Танцура уже прямо называли коноводом всех всоеволий крестьян.

- Ноый Стенька Разин! Стенька Разин появился у нас! - передавали с ужасомм друг другу обыватели губернского города, где, как водится, жизнь своих же уездов понимали менее жизни иного города Ботофаго на Риь-де-Жанейро.

- И в тех самых поволжских местах, где действовали Пугачев и Разин! - добавляли другиа. - Есауловка их гнездо!

- Что же слышно о нем? Каков он и как зовут этого агитатора? - допытывались дамы.

- Илья Танцур; он сын приказчика в Есауловке. Говорят, что он в косую сажень ростом, съедает по целому барану и выпивает чуть не по ведру водки. А наружностью так сущий Пугачев: окладистая черная борода, ястребиный взор и ожесточен, как сам Емелька. Наконец, правда ли, нет ли, а уверяют, что, скрываясь в хуторах за Авдулиными буграми, научая всех и принимая депутации, он объявил себя пророком...

- Быть не может! Пророком? Как Магомет? - спрашивали, замирая от страха, дамы.

- Именно, как Магомет! Народ к нему идет на поклонение, он сидит за столом перед книгой о воле, всех допускает к руке, красная лента у него через плечо. По ночам он развратничает, а днем решает сомнения всех, кто к нему приходит. Говорят, что отцы ведут к нему дочерей, мужья жен, а братья сестер...

Дамы с ужасом затыкали уши и поднимали глаза к небу.

- Вся подкладка его характера, - пугливо ораторствовал какой-то приезжий в кабинете губернатора, - вся личность этого Ильи Танцура - двойник Разина. Это тот же меч божий! Как он нагло оскорбил посредника и как хладнокровно заколол станового! Чужие страдания его забавляют; великодушие ему незнакомо.

- Ну, - перебил губернатор, - становой жив.

- Пусть жив. А посредник?

- От посредника я еще ничего не получал: видно, надеется и так успокоить околоток; а мешаться мне пока не позволяют инструкции...

- Все так, все так. Но этот коновод - зло опаснейше
Страница 42 из 49 Следующая страница