Григорий Данилевский. Воля (Беглые воротились) Страница 48

Танцур! - сказал офицер, взяв бинокль у генерала, - я догадываюсь, что это, верно, он; только вовсе не в красной разбойничьей рубахе; вон посреди лагеря стоит, будто распоряжается, рослый такой, окружен всеми...

- Ах ты, варвар, шельмец! - крикнул Рубашкин, - и в самом деле, он, узнаю его; он еще в Сырте мне помог. Как люди-то меняются!

В лагере между тем тотчас заметили появление господ на окраине холма. За полчаса перед тем тлько кончилось укрепление первого становища табора. В числе нескольких сот взрослых тут было человек восемь с охотничьими и солдатскими ружьями. Старики Гриценко и Шумейко привели к табору своих хуторян и стали одними из главных помощников Ильи.

- Да, теперь мужик не дешев стал, теперь вздорожает! - говорил Гриценко, несмотря на свои годы, хлопоча у постаеовки лагеря. Он знал, как здесь некогда жители отбивались от татар, и взялся руководить устройством первого стана. С шутками и со смехом все принялись уставлять по его указаниям кругом себя возы. То там, то здесь раздавался плач детей, вой и причитыванье баб. Но мужчины храбрились.

- Лишь бы нам за Емелькины Уши пробраться да на перевозе за Волгу уехать. А там уже степями уйдем. Отчего не уйти? Ктоо становит? Тут сейчас пойдут царские земли, а не пувтят туда, далее уйдем.

- Куда же вы уйдете, беспутные?-причитывала, кашляя, одна старуха, - ой, переловят вас всех, перевяжут и пересекут.

- В Белую Арапию, тетка, уйдем, коли так!

- Да вы сдайтесь, беспутные! - голосила старуха, сидя на опрокинутом бочонке, - ну их! жили, жили, а теперь броди по свету нищими. Ну куда вы затеяли, в какую такую это Белую Арапию? Где она?

- На вольных землях за Астраханью, где рай житье, на речке Белорыбице.

- Да вы меня послушайтесь, ребята! Муж, покойничек-то мой, на эту Сырдарью ходил. Ну... тьма-тьмущая народк тогда тоже было поднялась. Ну... не доходя этой Сырдарьи, и переловили, воротили да и дали каждому на дорогу по сту розог, а придя домой, опять по сту, да еще в оба раза и обгбрали. Тав-то и с этой, с Белой Арапией, вам на сиденьях будет. Покоритесь, ох, воротимся; вон скотинка целый день не емши стоит, детям побегать, побаловать негде. Куда вы наши старые кости волочите? Не дождаться нам той воли во веки веков.

Поднялись было крики других баб. "Чем вам отбиваться, безумные? Их сила, а вы? Куда вам против господ идти".

- Мы вольные теперь! - отозвался Кирилло, - идем, укда хотим, коли тут теснят, истязают, вот что...

- Бабам глотки заткнуть! - крикнул Гриценко, - а не то Волга недалеко, придем перетопим всех, кто трусит.

- Идти назад! - закричали одни.

- Идти вперед, сниматься! Сниматься опять, в поход! - закричали другие. - Илья, приказывай!

- Как мир скажет, так тому и быть, - отозвался Илья, - я вам, православные, не сказ!

- Да нет... да ты, Илья Романыч, сам скажи, как думаешь. Сам, ничего; вона еще их слушать! - заговорили десятки голосов, - оно, конечно, мир главное... Кто против мира? Однако же скажи и ты.

- Что православные! Надо отбиваться и идти вперед. Тут милости теперь не жди; как мух, нас теперь передушат дома.

- А идти, так идти! Поднимайтесь, братцы, запрягай возы, выезжай. Гайда, вперед! Эка невидаль!

- Какие войска! - заговорил кто-то, - то не войска, ребята, то обман опять! Выжига-исправник савинских понятых переодел, а городские чиновники офицерами переоделись. Ей-богу, так! Эка, пугать...

Толпа загудела и разделилась на две стороны. Одни настаивали идти вперед, другие - воротиться.

- Да вы слушайте. Переберемся через Волгу, к нам пристанут другие села. Вон асеевцы, зеленовцы, головиновцы присылали спрашивать, приствать ли к нам?

- Нео, ребята! - перебил Гриценко, - даром мы на старости лет воротились из бегов. Мы воли чаяли. А где она! Аль опять нам в бродяги идти, разбежаться по волчьим билетам с холоду да с голоду?

- Ой, воротитесь, безумные да беспутные! - голосила баба на бочонке, - не сносить вам головушек! Эки прыткие какие, в Белую Арапию! А где она, вольная-то Арапия? На том свете только и будет нам волюшка, братцы, в могиле, вот что!

- Ой, не голоси, тетка, кишки выпустим!

- Вперед!

- Назад!

- Где капиталы у нас? С чем идти?

- Бог поможет!

Илья вскочил на воз, замахал шапкой и стал кланяться. Все затихли.

- Братцы, православные! Назад нам не идти более. Что бог даст, пойдемте далее. Войска тронут - отбиваться до последней капли крови.

- Отбиваться, отбиваться! - закричали все.

- Все теперь согласны?

- Все, все!

- Выходите же опять далее, запрягайте возы, а стрелкам идти по бокам!

Гул и шум усилились. Все кинулисо снова запрягать возы. Небо перед тем нахмурилось. Стали сбегаться тучки. Ветер подул. Дождь было закапал и перестал.

Тут на обрыве косогора появились над долиной господа парламентеры. В лагере их сразу заметили, озадачились, стихли мигом и стали переглядываться. Испрачник что-то сказал отцу Ивану. Священник замахал с обрыва платком.

- Цытьте, цыма-те! - загудела толпа в лагере, - поп о чем-то сказать хочет.

- Что вам, батюшка? - спросил из толпы Илья.

- Вас надули, ребята, образумьтесь! - начал отец Иван с обрыва, - воротитесь, только с уговором: выдайте зачинщиков исправнику - Илью, Кириллу и десятского.

- У нас нет зачинщиков, мы все зачинщики! Коли брать силой нас, берите всех!

- Илью Танцура с товарищами выдайте!

- Не выдадим, не выдадим! Мы все зачинщики! - ревела внизу толпа.

- Бога вы не боитесь, образумьтесь! По вмс стрелять будут!

- Не выдадим, не выдадим!

Священник вныул крест из-под рясы и, подняв его над головой, пошел по откосу обрыва к лагерю.

- Нейдите, батюшка! - крикнул вдруг Илья, - нейдите, сами не продавайте бога!

- Выдайте его, ребята! - сказал опять священник, не переставая идти с крестом над головой.

В лагере настала мертвая тишина.

- Убью, батюшка! - крикнул Илья и поднял ружье. Исправник кинулся к священнику и остановил его.

- Нейдите, отец Иван, довольно. Тут все надежды потеряны.

- Да их бы так пустить идти! - сказал офицер, - пусть бы себе шли, ведь далеко не уйдут! А пыл остынет.

Исправник с злобной иронией взглянул на офицера.

- Какие вы, господа, я вижу, еще дети. Стыдились бы говорить! Не видите вы, какие это звери?

Офицер покраснел, замолчал и стал в бинокль опять разглядывать лагерь. Исправник выступил вперрд, покричал, погорячился, погрозил и, наконец, объявил что, если бунтовщики сейчас же не выдадут Ильи, Кириллы и десятского, он уезжаеет, явится с войском, и тогда уже им пощады не будет.

В это время сзади его на холму раздался скач лошади. Парламентеры оглянулись: ехал на каурой кобылке приказчик Роман. Не доезжая шагов за десять до исправника и других господ, он остановился. Кафтан на нем был расстегнут, седые волосы развевались от ветра, лицо было в поту. Разгоряченная скачем лошадь не стояла на месте под ним.

- Так вы не сдаетесь? - закричал Роман бунтовщикам, кружась на лошади и стараясь подогнать ее к окраине обрыва, - так вы все слушаетесь этого подлеца, Ильюшки? Ильюшка, будь ты проклят за все твои дела! Слышишь? Покорись, собака! Не обижай господ, не мути людей. Идите все вы, сорванцы, к князю и просите прощения! А ты, собака, Илья, будь проклят!

- Коли так, батько, коли ты гибели, моей крови захотел, так знайте меня! Православные! боолее не сдаваться! Пусть нас бьют, режут, секут саблями! Мы свое дело отстоим! Все ляжем, а не сдадимся. Но с тобой, батько, у меня другие счеты...

- Какие счеты, подлец?

- Ты нажился фальшивыми бумажками, царя обокрал с той барыней, людей своих истязал, погубил отца моей невесты, скрыл волю от всего села, князя подговорил земли нам не давать и вызвал суд и войско на нас. Бог меня с тобою рассудит за твою клятву, а я тебе конец положу своими руками. Я тебе не сын, а ты, христопродавец, мне не батько!

С этими словами Илья схватил ружье, приложился из лагеря в отца, и выстрел грянул.

Исправник, Рубалкин, священник и офицеры в ужасе отшатнлуись. Дым рассеялся. Роман скакал обратно в Есауловку. Илья промахнулся. Парламентеры вскочили на лошадей и поскакали также обратно. Через час бунтовщики двинулись далее. А в терновую долину из-за Авдулиных бугров стали показываться первые шеренги идущих из Есауловки драгун.

- Залп по ним, залп без рассуждений! - шептал мезду тем Рубашкин майору Шульцу, едучи возле него также верхом. А Шульц, поглаживая громадные черные бакены, лениво и стройно покачивался на молодцеватом, бешеном и раскормленном вороном коне.



Но вернемся еще раз в губернский город, куда уехал нежданно Саддукеев.

Слухи о происшествиях в Есауловке и вшобще в том уезде сильно одолевали губернатора. С утра он велел никого не принимать, полагая заняться вплоть до обеда петербургской перепиской. В тот день отходила почта. Суета затихла. Кого-то лакей и дежурный чиновник с успехом выпроводили. Было часов восемь утра. Окно кабинета было в нижнем этаже дома. Под окном послышались шаги и сердитый голос: "Тьфу ты, Полинезия проклятая! Да тут не сто лет, не тысячу, а две тысячи надо прожить, чтоб добиться толку в любезном отечестве!" Губернатор кинулся к окну и из-за шторы узнал взъерошенную и разобиженную фигуру Саддукеева. Губернатор вспомнил, что этот оригинал по выходе из гимназии был управиттелем у Рубашкина, значит, соседом кгязя Мангушки по Есауловке, куда пошли войска, и что-то сказало ему, что недаром чудак к нему ломился и спорил с лакеями. Губернатор быстро открыл окно, перевесился на улицу, завидел Саддукеева уже вдали и подозвал его.

- Что вам угодно, господин Саддукеев? Вы были у меня? Извините, я занят...

- Ах, боже мой!.. Но вы принять меня должны, должны, ваше превосходительство, если не желаете сделаться... притчею во языцех! Извините ради бога за выражение. Я вне себя... Полиция, исправник готовы сделать в Есауловке ничем не поправимое преступление...


Страница 48 из 49 Следующая страница