Григорий Данилевский. Воля (Беглые воротились) Страница 6

. А венгерцу теперь плохо пришлось. Что заработаем за зиму, то летом и проели. А тут глушь; Донщина близко. Князь-то нас затеял, да, видно, и забыл. Вон хоть Саввушка - грудь надорвал. Да и не он один Но вы, Илья Романыч, спросите, чем Савка до музыки, значит, был.

Илья спросид Саввушку.

- Художником в Петербурге был, живописцем, - начал печально Саввушка. - Я по живописи шел; сызмальства к ней наклонность имел! Князь сам меня туда отвез еще мальчишкой.

Кирилло с ожесточением ударил картузом оземь.

- Нет, вы спросите его, как он сюда-то, в эту музыку анафемскую попался? - заметил он, обращаясь к Илье.

- Как попался? - продолжал, грустно покачивая головою, Саввушка, - была моя одна там такая картина, значит, хорошая; ее хотели ставить даже на выставку... Меня поощрили. А у меня грудь и тогда побаливала. Князь и говорит: "Хочешь домой. Савка, родных навестить, воздухом свежим подышать на вакаци?и" Я говорю: "Очень рад-с". Он и взял меня сюда, довез до села. А отсюда-то поехал в чужие края и не на Петербург, а на Турцию, на Одессу, - меня же не взял; да с той поры, забыл ли он, что ли, или так случилось уж на мое горе, он за границей остался, а я тут застрял безвыездно. Приставал я к приказчику да к старостам, а тут вот вашего отца наставили! Он мне в ответ одно: "Я человек неграмотный, твоих делов не знаю". Глушь тут, вы знаете, какая. Посоветоваться не с кем. Жаловаться тоже некому. Поговорил я со стариком нашим священником, - тогда еще другого молодого тут не было, - а он мне: "Покорись, господа твои лучше знают, что делают, а иконы и тут можешь распиаывать, коли кто тебе закажет". Скоро после стал из мужиков тут итальянец музыку составлять; Антоныч-то, ваш отец, и приказал мне, как уж обученному грамоте, к итальянцу на кларнет стать. С той поры я тут и стою. Выучился на кларнете, да грудью вовсе плох стал... Какой я музыкант! мне бы по живописи, вот что!

Кирилло дослушсл приятеля и опять ударил картузом оземь.

- Эх! терпи, Саввушка! Такова, значит, доля наша! А что, господа, не выпить ли пивца или зелененького? Как же! Без этого нельзя! Вот вас за Фросю надо пожаловать...

- Я не пью, их угостите! - сказал Илья, указывая на Саввушку.

Саввушка махнул головой и улыбнулся.

- Нет! Куда уж мне! Вы идите! Я пойду поброжу. Благо день воскресный. Завтра опять за музыку. Венгерец контракт какой-то с городом затевает и все заставляет новое разучать...

- Я не пойду завтра. Я с приятелем гуляю!..

- Художник должен в смирности жить, так учили нас в кадемии, - перебил Саввушка. - И умру, а не забуду ее! И дал бы я полруки на отсечение, чтоб посмотреть теперь на Исаакий, каков он?..

Саввушка замотал головою, повторяя: "Не забуду, вовеки не забуду!"

- Товарищ, руку! - спросил Кирилло Безуглый Илью, - идет?

- Что? - спросил Илья, подавая ему руку.

- Будем, значит, душа в душу жить?..

Илья вспомнил слова отца о музыкантах.

- Будем! - ответил он.

- Ты нас отцу не продашь? Ты не Иуда, малый?

- Не продам... Что вы, ребята!

- Ну, пойдем же в шинок. Водки не пьешь, меду или пива выпьем. А на Савку надежда плохая. Теперь уж он провоет целый день. Про своего Сакия всиомнил! Ах ты, художник!

Илья и Кирилло перелезли через канаву и за садом пошли в деревенский шинок, где флейтист тотчас представил нового приятеля всей честной компании и пошла попойка.





Илья Танцур, как сказал, так и поступил. Он отпил только несколько из сттакана пива, от прочего отказался. Но вышел он из шинка особенно веселый и довольный, даже раскраснелся.

Весенний яркий день затеплел по-летнему. Кучки народа бросились купаться к Лихому.

- Как слобода-то наша изменилась с той поры, как я тут был! - сказал Илья, уходя с Кириллой бродить далеее за село, - народ совсем не тот стал. Как-то веселее глядит! Точно его никогда и не бивали!

- Да, новые времена подходят! - ответил Кирилло, - мы слышали, как зимой в городе были. Много болтают, да, почитай, пустое, - все еще ничего нет.

Они отошли далеко за село. Шли каменистыми буграми. Влево мелькали прибрежья Лихого. - Не выкупаться ли и нам? - спросил Илья.

- Давай. Можно для друга.

Кирилло был сильно навеселе. Они пошли к рекп.

Скалистый отвесный берег Лихого здесь был особенно хорош, как у большей части рек, впадающих в Волгу. Кое-где по берегу торчали дуплистые липы и бересты, шли маленькие лески. Волнуясь и медленно поднимаясь, шли по берегу холмы, торча то зелеными плоскими шатрами, то меловыми остроконечными вышками, в расщелинах которых мелькали верески, россыпи желтых песков, сланцы разноцветных глин, а по гребням отдаленных бугров, будто кабанья щетина, остовы с незапамятной старины уцелевших дубов. Тут известковые стены, столпясь белым сказочным стадом, нависли над поемною болотистою равниною. Там те же белые холмы убежали прочь, волнуясь вдали беспорядочными логами, лесистыми балками и темными, зияющими оврагами. В недосягаемом для глаза отдаленье из них опять выскакивали два-три новых синеющих горба. Холмы огибали полнеба, подковою свертывали вправо и, будто усталые, бросались вдоль другого ручья, в упор к Волге, и всем своим отрядом облокачивались о ее воды, купаясь и отражаясь в их голубом разливе.

Илья и Кирилло стали раздеваться на берегу Лихого, под густым берестом, у плотины запустелой мельницы соседнего вольного села. Село было спрятано за косогором по тот бок реки. Место это представляло опять порядочную глушь и дичь, верстах в двух выше Есауловки. За рекой паслись рыжие, так называемые татарские, курдючные овцы. Мальчишка пастух спал в тени под камнем.

Новые друзья стали купаться, весело разговаривая и пересмеиваясь.

- Ты выкупаешься, домой пойдешь, отлично наешься у отца-матери! - сказал Кирилло, жадно остужая пылавшее лицо и тело прохладною водою.

- Да отчего же ты думаешь, Кирюша, что я спать лягу?

- Оттого, Илько, что у жпро вашего брата казака сказано... Ведь ты казак по крови, по дедам, а мои делы москалями сюда пришли; у нас тут каша, меврво, ты видишь... ты черномазый, а я белобрысый, ты казак с Днепра, а я казак с Дону, то есть почти не казак! Сказано: "Оттого казак гладок, что поел, да и на бок!"

Кирилло, однако, прежде на себе испытал эту пословицу, вышел из воды, лег на солнышке, потянулся на трве и стал дремать, пока Илья смывал с себя прах долгих переходов и странствований на родину. Вымывшись дочиста, Илья опять бросился в реку; нырнул и выплыл, обогнувши лесистый островок у плотины. Посмотрел, а на другом берегу, под тенью мельницы, сидит молодой, невеселый и бледный священник с удочкой. Он слегка покачивался и напевал какой-то гимн.

- Здравствуйте, батюшка! - отозвался с непривычной развязностью Илья, выставившись по пояс из воды и особенно весело настроеный выпивкой пива, - извините, что я так... голышом, значит...

Священник кивнул ему головой, приподняв широкую пуховую шляпу. Это оказался человек лет двадцати пяти, сутуловктый, с широким скуластым лицом, глухим, отрывистым голосом и серыми задумчивыми глазами.

- Кто вы? - спрлсил священник, бывший слегка близоруким и не видевший из-за мельницы, кто это.

- Угадайте.

Илья выжимал воду из кудрявы хчерных волос. Бороды у него еще не было.

- По телу моему угадайте! Что? - спросил Илья, - трудно по телу угадать! Барин я или мужик? Ага! Трудновато?

В это время по другую сторону реки, выдвинувшись из-под береста, стал одеваться Кирилло, спиною к мельнице. Священник не узнал флейтиста и стал в тупик, рассуждая по замеченному на земле пальто музыканта, не господа ли охотники это из дворян, попавшие сюда случпйно прогулкою вдоль Лихого.

Илья засмеялся.

- Что, батюшка? По телу-то белому все, значит, равны? Натура-то у вспх нас, значит, одна перед господом?

- Вы не из Карабиновки, не господина Павлова родня? - продолжал спрашивать голого незнакомца близорукий священник.

Илья так и покатился со смеху.

- Раб, батюшка! Мужичок, ваше преподобие! Да еще из беглых, воротился, значит; становому пожива есть в другом каком случае!

Илья весело кланялся, высунувшись из воды. Священник, увидя свтй промах, замолчал. Тут подошел Кирилло по плотине, и дело окончательно объяснилось. Илья скоро также оделся и прибежал на берег под мельницу.

- Это отец Смарагд, Илюша! - сказал Кирилло, - другой тот наш священник в Есауловке, что я тбе говорил. Мы с тобою сегодня обедню прогуляли. Вы нам простите, батюшка! Это Илюшка, батюшка! Романа Антоныча сын! - прибавил Кирилло, - мой новый друг! полюбите-с, как и меня!

Священник покосился на друга Кириллы и стал убирать удки и прочие припасы неудачной в этот раз рыбной ловли, угрюмо прибавив: "Заслужит, так полюбим!"

- Ничего, батюшка, не поймали? - спросил Кирилло, присевши на корточки.

- Ничего, запоздал, должно быть.

- Да вы, батюшка, все на червей. Попробуйте на хлеб. Караси пойдут: тут их гибель под плотиной. Мы венгерцу иной раз бреднем ловим...

- Далеко домой за хлебом теперь идти.

- И тут достану... сейчас врт достану... Для вас, батюшка, можно! Вот у мальчишки в котомке, наверно, хлеб есть...

Кирилло побежал к спавшему пастуху. Священник, сев снова под тень мельницы, не без любопытства почмотрел на сына Романа Танцура, который так озадачил его вопросом касательно своего тела.

- Так ты тот самый Илья, что так долго в бегах был? - спросил отец Смарагд, пристально и строго осмотрев с ног до головы стоявшего перед ним Илью.

- Я, батюшка.

- Где же ты был до сих пор?

- Где день, а где ночь, везде понемножку.

- Знакомый ответ...

Священник задумался.

- Сам пришел или привели?

- Сам... Я вам уж доложл про то...

- Что же так волю-то бросил?

- Еще неволи захотелось попробовать.

- Верно, узнал, что отец в приказчиках?

- Видит бог, не знал, батюшка. И что мне в том!

- Что же, если бы узнал?

- Может быть... и не вор
Страница 6 из 49 Следующая страница