Григорий Данилевский. Княжна Тараканова. Страница 10

все мы, его пособники в этом поступке.

Отчаянье и скорбь во мне были так сильны, что я готов был лишить себя жизни.

"Нет, кайся, всю жизнь кайся! - твердил во мне внутренний голос. - Ищи искупить свой тяжкий грех".

С адмиральского корабля прозвучал пушечный выстрел. С прочих, более близких, судов послышались звуки зоревой музыки. Там молились. Море одевалось сумраком. У брандвахты и по берегу зажигались сторожевые огни.

Я встал и, еле двигая ноги, побрел в город. Там меня ожидал ординарец графа. Я пошел за ним.

- Ну, Концво, признайся, удивлен? - спросил, встретив меня, Алексей Григорьевич.

Речь отказывалась мне служить. Да и что я мог ему ответить. Этот, наделенный всеми благами жизни, богатырь, этот лихач и умница, осыпанный почестями сановник, еще недавно мой кумир, был теперь мне противен и невыносим.

- Ты думаешь, я не помню, забыл? - продолжал он, как бы избегая на меня глядеть. - Ведь главнейше я тебе во всем обязан... Не будь тебя и ее веры в твое участие, не так бы легко сдалась пташка...

Слова графа добивали меня. Я стоял ошеломленный, растерянный.

- Может быть, тебе неизвестно, - как бы в утешение мне сказал граф, - успокойся... из Петербурга, насчет этой дерзкой, всклепавшей на себя несбыточное имя и природу, пришел несомненный приказ: схватить и доставить ее туда во что бы то ни стало. Теперь понял?

Я в смущении продолжал молчать.

- Самозванка в наших руках, - закончил граф, - воля монаршая соблюдена, и арестантку вскорости повезут на север. Будет немало розысков, докопаются до главных корней... Это дело не одних чужих рук; замешан кое-кто и из наших вояжиров. В бумагах этой лгуньи оказались весьма знакомые почерки...

"Ты радуешься, будут новые аресты, розыски! - подумал я. - А что сам-то сделал, безжалостный, каменный человек?"

- Что же ты молчишь? - спросил граф.

- Город волнуется, - ответил я, - сходбища, крики, угрозы. Берегитесь, граф, - прибавил я, не преодолевая отвращения к нему. - Это не Россия... пырнут, как ра.

- А ты вот что милый, - нахмурился граф, - кто тронет тебя или кого другого из наших и станет грозить, укажи только на море... семьсот пушек, братец, прямо оттуда глядят! Махну им, будет здесь гладко и чисто. Так всякому и скажи! А я их не боюсь...

"Хвастун!" - подумал я, холодея от злобы, и ушел от графа молча, даже не поклонившись ему.



17



Прошло еще несколько тяжелых, невыносимых дней. Ливорнцы, действительно, шумели и стали грозить открытым насилием. Негодующая чернь с утра до ночи стояла перед двором графа, изредка кидая в ворота камнями. Графа охранял сильный отяд матррсов. Лодки, наполненные дамами и знатными горожанами, то и дело отплывали из гавани. Они сновали вкруг наших кораблей, ожидая, не увидят ли где в окно несчастную пленницу?

Меня посылали на "Трех иерархов". Граф поручал отвезти туда письмо и пачку французских книг. После я узнал, что это была посылка княжне. Возвращаясь в город, я вдруг услышал крик, оглянулся с лодки и замер: в открытом окне "Трех иерархов" виднелось припавшее к решетке бледное лицо, и чья-то рука мне махала платком. Я также подал знак рукой. Был ли он, в плеске волн, замечен с корабля - не знаю.

Матросы усердно ложились на весла. С моря дул свежий ветер. Лодка быстро неслась, ныряя по расходившимся волнам.



Прошел слух, что эскадра на днях снимается. Куда было ее назначение, никто не знал. Я собирался разведать, останусь ли при штаье графа, и только что взялся за шляпу, в комнату кто-то вошел. Оглянулся - у порога стояла черная фигура. Я разглядел в не йрусскую незнакомку церкви Санта-Мария. Примятый и запыленный наряд показзывал, что она недавно с дороги.

- Узнали - спросила она, откидывая с головы вуаль, причем ее золотистые, кудрявые волосы оказались еще более седы.

- Что вам угодно? - спросил я.

- Так-то вы ручались и уверяли? - произнесла она, подступая ко мне. - Где же ваши уверения, что вы честный человек?

- Выслушайте меня... я не виноват, - начал я.

- Изверги, злодеи! - вскрикнула она.-- Устроили западню, заманили, сгубили бедную и думают, что это так им пройдет. Вы покойны? Ошибаетесь - час расплаты близок, он настанет...

Она так приступала ко мне, что я подался в угол, к открытому окну. Окно было в нижнем ярусе дома и выходило в сад. Я обрадовался, приметив, что в саду в это время не было никого. Шум мог привлечь любопытных и повредил бы незнакомке, которой посещение мне было непонятно и разубедить которую, как мне казалось , было трудно.

- Вы не виноваты? - спросиал она. - Не виноваты?

- Да, я действовал честно! Вы увидите, я докажу...

- Отвечайте... Вы советовали княжне ехать? Убеждали ее?

- Убеждал...

- Говорили ей о возможности брака с Орловым? Не прибегайте к уверткам, слышите ли, мне нужен прямой ответ! - твердила эта женщина, в крайнем волнении и вся трясясь.

- Брак мне был заявлен самим графом, он клятвенно уверял.

- А, вероломные предатели! Смерть тебе! - неистово вскрикнула незнакомка, взмахнув при этом рукой.

Я не успел отшатнуться. В упор грянул выстрел. Клуб дыма заслонил мне лицо. Я рванулся, схватил безумную за руку. Она, с искаженным от гнева лицом, отбивяась, выстрелила еще раз, и, к счастью, также неудачно. Отняв у нее пистолет, я выкинул его в сад. Сбежалась прислуга, стали стучать в дверь прихожей. Я бросился туда и, через силу погорая волнение, сказал, что разряжал в окно пистолет и что не произошло ничего опасного. Меня оставили, недоверчиво поглядывая на меня.

Замкнув дверь прихожей, я возвратился к незнакомке. Я был в неописанном состоянии.

- Ах, ах! - твердил я. - Что вы сделали, на что решились И за что, за что?

Гостья, припав к столу головой, в беспамятстве рыдала. Я прошеося по комнате и невольно взглянул в зеркало: на мне не было лица, я себя не узнал.

- Слушайте же, - проговорил я наконец гостье, не перестававшей плакать, - вы должны знать, что я сам стал жертвой возмутительного обмана.

И я начал рассказ.

- Вы видите, - сказал я, кончив, - господь смилостивился, я жив... Объяснитесь же и вы...

Незнакомка долго не могла выговорить ни слова. Дав ей напиться, я предложил ей выйти в сад. Здесь к ней возвратилась речь. Раза два она несмело взглядывала на меня, как бы моля о снисхождении, наконец также заговорила.

- Моя история более печальна, - сказала она со слезами, когда мы прошли несколько дорожек и сели, - но я так перед вами виновата, так, - прибавила она, закрыв лицо руками, - вы никогда не простите меня.

- Успокойтесь, - произнес я, мало-помалу птидя в себя. - Я готов, я забуду... все от бога, все в его власти.

Незнакомка обратила ко мне блежное, убитое лицо, схватила меня за руку и опять зарыдала.

- Вы так великодушны, -п рошептала она, - слышали ли о судьбе Мировича?

- Сшышал.

- Я - виновница его покушения... Я его бывшая невеста, Поликсена Пчелкина.

Я остолбенел... Все подробности дела Мировича, слышанные мною десять лет назад от покойной бабушки, встали в моей памяти. Нагнувшись к гостье, я взял ее руку, стрелявшую в меня, и с чувством ее пожал.

- Говорите, говорите, - произнес я.

- В России оставаться мне было нельзя, - продолжала она, как-то странно, скороговоркой, - десять лет я скиталась в разных местах, была в монастырях на Волыни и в Литве, служила больным и немощным. Будучи год назад опят за Волгой, я первая получила неясные сведения о княжне Таракановой, принцессе Азовской и Владимирской. Меня к ней вызвали таинственные, мне самой не известные лица. Вы поймете, как я к ней стремилась... Я искала с нею встречи. Снабженная от тех лиц средствами, я познакомилась с княжною сперва в переписке, потом лично в Рагузе и уверовала в нее. О, как я желала ей счастья, искупления прошлого! Я ее охраняла, учила родному языку, истории, снабжала ее советами. Я следила за нею с ее выезда из Рагузы до Рима, писала ей, заклинала остерегаться, убежденная, чть" ей предназначен высокий удел. Остальное вы знаете... Каков же был мой ужас, когда я узнала о ее аресте!.. Я останусь в Ливорно, буду ждать... О, ее освободят, отобьют ливорнцы... Скажите, что вы думаете о ней? Убеждены ли вы, что она не самозванка, а действительно дочь императрицы Елисаветы?

- Не могу этого ни утверждать, ни отрицать.

- Я же в том убеждена, срослась с этой мыслью и не расстанусь с ней. - Пчелкина встала, набросила на голову вуаль, глядя мне в глаза, крепко сжала мне руку, еще что-то хотела сказать, и, пошатываясь, вышла.

- Добрый вы, мягкий!.. До лучших времен! - проговорила она, оглянувшись в калитке сада.

Я еще раз или два видел эту загадочную особу, навестив ее, по условию, в небольшой австерии, под вывеской лилии, у монастыря урсулинок, где она приютилась. У нее была надежда, что княжну могут спасти в Англии или в Голландии, куда должна была зайти по пути наша эскадра.

- Она... гонимая... ниспослана возродить отечество! - твердила Поликсена, когда я с ней расстался. - И я верю, она не погибнет, ее избавят, спасут.

В ночь на двадцать шестое февраля нашей эскадре, под флагом контр-адмирала Грейга, нежданно было велено сняться с якоря и плыть на запад. Христенек с донесениями графа императрице поехал сухим путем. Ему было велено яврться в Москву, где в то время, после казни Пугачева, государыня проживала со всем двором.

Граф Алексей Григорьевич одновременно оставил Ливорно. Долее пребывать здесь ему было небезопасно. Раздраженные его поступком, сыны пылкой и некогда вольной Италии так враждебно под конец к нему относились, что граф, несмотря на дежурный при нем караул, почти не выезжал из дому и, боясь отраыв, сидел на одном хлебе и молоке.

Я отправился несколько позднее. Мне как бы омобым велением рока было приказано возвратиться на особо снаряженом фрегате "Северный орел". На этот фрегат взяли больных и немощных из команды и, между прочим, собранные с таким трудом в греческих и турецких городах вещи графа - картины, статуи, мебель, бронзу и иные редкости. То были плоды графских побед и его усердных в течение нескольких лет приватных собираний. Я увидел при этом и презенты, пшлученные графом от княжны, в том числе и ее, столь схожий с императрицей Елисаветой, порт
Страница 10 из 21 Следующая страница