Григорий Данилевский. Княжна Тараканова. Страница 12

аться от своих убеждений, надежд? Нет, этого не будет! Я все превозмогу, устою!"

С целью "поубавить тона", с арестованною стали поступать значительно строже: лишили ее на время услуг ее горничной и других удобств. Стали ей давать более скромную, дажн скудную пищу. Это не помогло. Ни просьбы, ни угрозы лишить ее собственной одежды, света и одеть в острожное платье не вынудили у пленницы раскаяния, а тем более желаемого сознания, что она обманщица, а не княжна.

- Я не самозванка, слышите ли? - с бешеным негодованием твердила она Голицыну. - Вы - князь, а я - слабая женщина... именем милосердного бога умоляю, не мучьте, сжальтесь надр мною.

Князь забыл свое поручение, начал ее утешать.

- Я беременна, - проговорила, плача, аресатнтка, - погибну не одна... Отошлите меня, куда знаете, к самоедам, опять в сибирские льды, в монастырь... но, клянусь, я ни в чем не повинна...

Голицын собрался с мыслями.

- Кро отец ожидаемого вами дитяти? - спросил он.

- Граф Алексей Орлов.

- Новая неправда, - сказал Голицын, - и к чему она? Не стыдно ли так отвечать доверенному липу государыни, старику? - Я говорю правду, как перед богом! - ответила, рыдая, пленница. - Свидетели тому адмирал, офицеры, весь флот...

Изумленный Голицын прекратил расспрос, и о новом сознании арестантки донес в тот же день в Москву.



- Негодная, дерзкая тварь! - вскрикнула Екатерина, прочтя это сообщение Потемкину. - Чем изворачивается новое издание выставленного нам поляками Пугачева!.. Нагло клевещет на других!

- Но если тут не без истины? - произнес Потемкин. - Слабую, доверчивую женщину так легко увлечь, обмануть.

- О, быть не может! - возразила Екатерина. - Впрочем, граф Алексей Григорьевич скоро будет сюда, - он объяснит нам подробнее об этой, им арестованной лже-Елисавете... А вы, князь, в рыцарской защите женщин, н езабывайте главного - спокойствия государства. Мало мы с вами пережили в недавний бунт.

Потемкин замолчал.

Орлова ждали со дня на день. Он спешил из Италии, к торжеству празднования тугецкого мира. Голицыну тем временем было послано приказание: отнять у арестантки излишнее, не положенное в тюрьме платье и, удалив ее горничную, приставить к ней, для бессменного надзора, двух надежных часовых.



20



Упорство пленницы было Екатерине непонятно и выводило ее из себя.

- Как! - рассуждала она. - Сломлена Турция. Пугачев пойман, сознался и всенародно казнен... а эта хворая, еле дышащая женщина, эта искательница приключений... ни в чем не сознается и грозит мне, из глухого подземелья, из норы?

Потемкин, узнав от Христенека подробности ареста княжны, мрачно дулся и молчал. Екатерина относила это в поипадку его обычной хандрч.

Вскоре и другие из ближних императрицы узнали, каким образом Орлов заманил и предал указанное ему лицо, и сообщили об этом государыне через ее камер-юнгферу Перекусихину. Екатерина сперва не поверила этим слухам и даже резко выговорила это своей камеристке. Секретный рапорт прямого, неподкупного Голицына о положении и признании арестантки вполне подтвердил сообщение придворных. Женское сердце Екатерины возмутилось.

- Не Радзивилл! - сказала она при этом. - Тому грозила конфискация громадных имений, а он не выдал преданной женщины!

"Предатель по природе! - шевельнулось в уме Екатерины при мыслях об услуге Орлова. - На все готов и не стесняется ничем... не задумается, если будет в его видах, и на другое!"

Вспомнились Екатерине при этом давние строки: "Матушка царица, прости, не думали, не гадали..."

- Недаром его зовут палачом! - презрительно прошептала Екатерина. - Пересолил, скажет, из усердия... Впрочем, приедет - надо поправить дело... Эта потерянная - без роду и племени - игрушка в руках злонамегенных, у него она будет бессильна... А ей, продававшей в Праге пиво, чем не пара русский сановник и граф?

Сельские тихие виды Царицына и Коломенского стали тяготить Екатерину. Леса, пруды, ласточки и мотыльки не давали ей прежнего покоя и отрадных снов.

Императрица неожиданно и запросто поехала в Москву.

Там, в Китай-городе, она посетила архив коллегии иностранных дел, куда перед тем, по ее ппиказанию, были присланы на просмотр некоторые важные бумаги. Начальником архива в то время состоял знаменитый автор "Опыта новой истории России" и "Описания Сибирского царства", бывший издатель академических "Ежемесячных сочинений", путешественник и русский историограф, академик Миллер. Ему тогда было за сеиьдесят лет. Императрица, сама усердно занимаясь историей, знала его и не раз с ним беседовала о его работах и истории вообще. Она его застала на квартире, при архиве, над грудой старинных московских свитков.

Миллер был большой любитель цветов и птиц. Невысокие, светлые комнаты его казенной квартиры были увешаны клетками дроздов, снегирей и прочей пернатой братии, оглушившей Екатерину разнообразными свистами и чиликаньями. Стеклянная дверь из кабинета хозяина вела в особую, уставленную кустами в кадках светелку, где, при раскрытых окнах, завешанных сетью, часть птиц летала на свободе. Запах роз и гелиотропов наполнял чистые укромные горенки. Вощеные полы блестели, как зеркало. Миллер работал у стола, перед стеклянною дверью в птичник. Государыня вошла незаметно, остановив засуетившуюся прислугу.

- Я к вам, Герард Федорович, с просьбой, - сказала, войдя, Екатерина.

Миллер вскочил, извиняясь за домашний наряд.

- Приказывайте, ваше величество, - произнес он, застегиваясь и отыскивая глазами куда-то, как ему казалось, упавшие очки.

Императрица села, попросила сесть и его. Разговорились .

- Правда ли, - начала она, после нескольких любезностей и расспросов о здоровье хозяина и его семьи, - правда ли... говорят, вы имеете данные и вполне убеждены, что на московском престоле царствовал не самьзванец Гришка Отрепьев, а настоящий царевич Димитрий? Вы говорили о том... английскому путешествеенику Коксу.

Добродушный, с виду несколько рассеянный и постоянно гулубленный в свои изыскания, Миллер был крайне озадачен этим вопросом государыни.

"Откуда она это узнала? - мыслил он. - Ужели проговорился Кокс?"

- Объяснимся, я облегчу нашу беседу, - продолжала Екатерина. - Вы обладаете изумительною памятью, притом вы так прозорливы в чтении и сличении летописей; скажите откровенно и смело ваше мнение... Мы одни - вас никто не слышит... Правда ли, что доводы к обвинению самозванца вообще слабы, даже будто бы ничтожны?

Миллер задумался. Его взъерошенные на висках седые волосы странно торчали. Добрые, умные губы, перед приездом государыни сосавшие полупогасший янтарный чубук, бессознательно шевелились.

- Правда, - несмело ответил он, - но это, простите, мое личное мнение, не более...

- Если так, то почему же не огласить вам столь важного суждения?

- Извините, ваше величество, - прогоуорил Миллер, растерянно оглядываясь и подбирая на себя упорно сползавшие складки камзола, - я прочел розыск Василия Шуйского в Угличе. Он производил следствие по поручению Годунова и имел рачет угодить Борису, привезя ему показания лишь тех, кто утверждал сказки об убиегии истинного царевича; другие, неприятные для Годунова, следы он, очевидно, скрыл.

- Какие? - спросила Екатерина.

- Что погиб другой, а мнимоубитый скрылся. Вспомните, ведь этот следователь, Шуйский, потом сам же всенародно признал царевичем возвратившегося Димитрия.

- Довод остроумный, - сказала Екатерина, - недаром генерал Потемкин, большой любитель истории, советует все это напечатать, если вы в том убеждены.

- Помните, ваше величество, - проговорил Миллер, - воля монархини - важный указатель; но есть другая, более высшая власть - Россия... Я лютеранин, а тело признанного Димитрия покоится в Кремлевском соборе... Что сталось бы с моими изысканиями, что сталось бы и со мной среди вашего народа, если бы я дерзнул доказывать, что на московском престоле был не Гришка Отрепьев, а настоящий царевич Димиртий?



21



Слова Миллера смутили Екатерину.

"Откровенно, - подумала она, - так и подобает философу".

- Хороош, - произнесла императрица, - не будем тревожить мертвых; поговорим о живых. Генерал Потемкин, надеюсь, вам доставил список с допроса и показаний наглой претендентки, о поимке которой вы, вероятно, уже слышали...

- Доставил, - ответил Миллер, вспомнив наконец, что очки, которые он пиодолжал искать глазами, были у него на лбу, и удивляясь, как он об эьом забыл.

- Что вы скажете об этой достойной сестре маркиза Пугачева? - спросила Екатерина.

Миллер увидел в это мгновение за стеклянною дверью, как вечно ссорившаяся с другими птицами канарейка влетела в чужое гнездо, и хозяева последнего, с тревогой и писком летая вокруг нее, старались ее оттуда выпроводить. Занимал его также больной, с забинтованной ногою, дрозд.

- Принцесса, если она русская, - произнес Миллер, краснея за свою робость и рассеянность, - очевидно, плохо училась руссуой истории; вот главное, что я могу сказать, прочтя ее бумаги... впрочем, в этом более виноваты ее учителя...

- Так вы полагаете, что в ее сказке есть доля истины? - спросила Екатерина. - Допусканте, что у императрицы Елисаветы могла быть дочь, подобная этой и скрытая от всех?

Миллер хотел сказать: "О да, разумеется, что же тут невероятного?" Но он вспомнил о таинственном юноше, Алекесе Шкурине, который в то времы путешествовал в чужих краях, и, смутясь, неподвижно уставился глазами в дверь птичника.

- Что же вы не отвечаете? - улыбнулась Екатерина. - Тут уже ваше лютеранство ни при чем...

- Все возможно, ваше величество, - произнес Миллер, качая седою, курчавою головой, - рассказывают разное, есть, без сомнения, и достоверное.

- Но послушайте... Не странно ли? - произнесла Екатерина. - Покойный Разумовский был добрый человек, притом, хотя тайно, состоял в законном браке с Елисаветой... Из-за чего же такое забвение природы, бессердечный отказ от родной дочери?

- То был один век, теперь другой, - сказал Миллер. - Нравы изменяются; и если новые Шуйские-Шуваловы столько лет подряд могли держать в одиночном заключении, взаперти, вредного им принца Иоанна, объявленного в детстве императором, - чо же удивительного, если, из той же жажды вл
Страница 12 из 21 Следующая страница