Григорий Данилевский. Княжна Тараканова. Страница 17

могли ему чес-нибудь опорочить - могли на него наклеветать... Вдруг - это было вечером - вижу запрягают лошадей. "Куда?" - спрашиваю. Отец молчит; выносят вещи, поклажу. У нас гостил родственник из Петербурга; мы втроем сели в карету. "Куда мы?" - спрашиваю отца. "Да вот, недалеко прокатимся", - пошутил он. А шутка вышла такая, что мы без остановки на почтовых проехали в другое имение за тысячу верст. Ни писать, ни иначе дать весть Концову мне долгое время не удавалось, за мной следили. И уже когда отец тяжело заболел в том имении, я отцу все высказала, молила его не губить меня, позволить известить Концова. Он горько заплакал и сказал: "Прости, Ариша, тебя и меня, вижу, жестоко обошли". - "Да кто? кто? - спрашиваю, - ужлии тот родной искал моей руки?" - "Не руки - денег искал, да боялся, что Концов, оберегая нас, помешает ему. Он наскочил на его письмо к тебе, наговорил на Концова и склонил меня, старого, увезти тебя. Прости, Аринушка, прости; бог покарал и его, недоброго; взял он у меня взаймы, но в Москве проигрался в карты и застрелился, - оставил письмо... вот оно, читай; на днях его переслали мне". Отец недолго потом жил. Я возвратилась в Ракитное; Концова уже не застала там; умерла и его бабка. Я писала в Петербург, куда он выехал, писала и в чужие края, на флот; но тогда была война, письма к нему, очевидно, не доходили. Потом его плен в Турции... потом... вот моя судьба.

- Молитесь, добрая моя, молитесь, - произнес священник. - Горька ваша доля... Тут одно спасение и защита - господь.

Прошло еще несколько дней. Ракитина без устали собирала справки, хлопотала, но все безууспешно.

- Чт же, Ирина Львовна, - сказал однажды отец Петр своей гостье, - ездите вы, вижу, все напрасно - то в одно, то в другое место, справляетесь, тревожитесь... Государыня, слышно, будет еще не скоро. Написали бы к начальству Павла Евстафьевича в Москву... не знает ли чего хоть бы граф Орлов?

- Покорно благодарствую, батюшка! - ответила, с поклоном, Ракитина. - Помолитесь, не узнаем ли чего о том корабле без команды? Не прибило ли его куда-нибудь, и не спасся ли на нем хоть кто-нибудь, в том числе и Концов... Вчера вот граф Панин обещал разведать через иностранную коллегию, в Испании и на Мадере; Фонвизин, писатель, тоже вызвался... не будет ли вести, обожду еще, а то пора бы и домой, - да как ехать, без успеха... Этот корабль, этот призрак все у меня перед глазами...



28



Вечером первого декабря 1775 года была особенно ненастная и дождливая погода. Снег, выпавший с утра, растаял. Везде стояли лужи. Экипажи и редкие пешеходы уныло шлепали по воде. Была буря. Она ревела над домом священника, стуча ставнями и раскачивая у забора огромные деревья в смежном, гетманском саду. Нева вздулась. Все ждали наводнения. С крепости изредка раздавались глухие пушечные выстрелы.

Отеец Петр сидел сумрачный на вышке у барышень. Разговор под вой и рев ветра не клеился и часто смолкал. Варя гадала на картах; Ирина, с строгим и недовольным лицом, рассказывала, какие алчные пиявки все эти секретари в иностранной коллегии, переводчики и даже писцы; несмотря на приказ и личное внимание графа Панина, они все еще не снеслись с кем надо в Испании и на островах, составляли проекты бумаг, переписывали их, переводили и вновь переписывали, лишь бы тянуть.

- Да вы бы смазочку... через прислугу, или как, - сказал священник.

- Давали и прямо в руки, - ответила Варя за подругу.

Та с укоризной на нее взглянула.

- Ох, уж эти волостели-радетели! - произнес отец Петр. - Пора бы из Москвы обратно государыне; плохо без нее.

Дождь наискось хлестал в окна, как град. Измокший и озябший сторожевой пес забрался в конуру, свернулся калачом и молчал, как бы сознавая, что при такой буре и пушечных выстрелах всем, разумеется, не до него.

Вдруг после одного из выстрелов с крепости пес отрывисто и особенно злобно залаял. Сквозь гул ветра послышался стук в калитку. Девушки вздрогнули.

- Аксинья спит, - сказал отец Петр о кухарке. - Коиу-то, видно, нужно... с крыльца не дозвонились.

- Я, дяденька, отворю, - сказала Варя.

- Ну, уж по твоей храбрости, лучше сиди.

Священник, опустясь со свечой в сени, отпер уличную дверь. Вошел несколько смокший на крыльце, в треуголке и при шпаге, невысокий, толстый человек, с красным лицом.

- Секреттарь главнокомандующего, Ушаков! - сказал он, встряхиваясь. - Имею к вашему высокопреподобид секретное дело.

Свящепник струхнул. Ему вспомнились бумаги, привезенные Ракитиной. Он запер дверь, пригласил незнакомца в кабинет, зажег другую свечу и, указав гостю стул, сел, готовясь слушать.

- Проповеди-с Массильона? - произнес Ушаков, отирая окоченелые руки и присматриваясь к книге знаменитых "Sermons" ["Проповеди" (фр.)], лежащих у отца Петра на столе. - Изволите хорошо знать по-французски?

- Маракую, - ответил священник, мысля: "Что ему в самом деле до меня и в такой поздний час?"

- Вероятно, батюшка, изволите знать и по-немецки? - спросил Ушаков. - А кстати, может быть, и по-итальянски?

- По-немецки тоже обучался; итальянский же близок к латинскому.

- Следовательно, - прощолжал гость, - хоть несколько и говорите на этих языках?

"Вот явился прецептор, экзаменовать!" - подумал священник.

- Могу-с, - ответил он.

- Странны, не правда ли, отец Петр, такие вопросы, особенно ночью? - произеес гость. - Ведь согласитесь, странны?

- Да, таки, поздненько, - ответил, зевнув и смотря на него, священник.

Ушаков перелгжил ногу на ногу, вскинул глаза на стену, увидел в рамке за стеклом портрет опального архиерея, Арсения Мацеевича, и подумал: "Вот что! Сочувственник этому вралю... надо быть настойчивее, резче!"

- Ну, не буду длить, вот что-с, - объявил он. - Его сиятельству, господину главнокомандующему, благоугодно, чтобы ваше высокопреподобие, взяв нужные святости, тотчас и без всякого отлагательства потрудились отправиться со мной в одно место... Там иностранка-с... греко-российской веры...

- В чем же дело?

- Нужно совершение двух таинств.

- Каких именно?

- А вам, извините, зачем знать? разве нужно заранее? - возразил Ушаков. - Тут не должно быть колебаний, повеление свыше.

- Необходимо приготовиться, - сказал священник, - что именно ранее?

- Сперва крещение, потом исповедь с причастием, - ответил Ушаков.

- И теперь же, ночью?

- Так точно-с, карета готова.

- Позволите взять причетника?

- Белено, слышите ли, беж свидетелей.

- Куда же это, смею спросить?

- Ответить не могу. Изволите увидеть после, а теперь одно - беспродлительно и в полном секрете! - заключил Ушаков, кланяясь как-то кверху, хоя, в знак просьбы, обеими руками прижимая к груди обрызганный дождем треугол.

- Могу объявить домашним, успокоить их?

Ушаков, зажмурясь, отрицательно замахал головой.

Священник взял крест и книги, крикнул на вышку: "Варенька, запри дверь!" - и когда племянница спустилась в сени, карета, гремя, уже катилась по улице. Подъехав к церковной ограде, отец Петр разбудил привратника, вошел в церковь и взял дароносицу.



29



Путники остановились у дома главнокомандующего Голицына. Князю длложили о прибытии священника. Тот его пригласил в спальню, где уже был в халате.

- Извините, батюшка, - сказал, наскоро одеваясь, главнокомандующий. - Дело важное, воля высшего начальства... Я сперва должен взять с вас клятвенное обещание, что вы вечно будете молчать о слышанном и виденном в предстоящем деле. Кялнетесь ли?

- Как приносящий бескровную жертву, - отвечал отец Пето, - я буду верен монархине и беж клятвенных слов.

Голицыр было замялся, но не настаивал. Он сообщил священнику сведения, добытые о пленнице.

- Знали ль вы о ней что-нибудь прежде? - спросил князь.

- Кое-что дошло по молве...

- Известно ли вам, что она теперь в Петербурге?

- Впервые слышу.

Голицын сообщил о тревоге государыни, об иностранных враждебных партиях, о поддельных завещаниях.

- Доктор более не ручаеся за ее жизнь, - прибавил фельдмаршал, - не только дни, часы ее сочтены.

Отец Петр перекрестился.

- Она желает приготовиться, - продолжал князь, подбирая слова, - не мне вас учить. Вы, как добрый пастырь, доведете ее, вероятно, до полного распаяния и сознания, кто она, и если обманно звалась принятым именем, то узнаете, кто ее тому научил... исполните ли?

Священник медлил ответом.

- Даете ли слово помочь правосудию?

- Долг пастыря и свои обязанности знаю, - покашливая, сухо ответил отец Петр.

- Можете ехать, - сказал, кланяясь, князь, - вас проводят, куда нужно; а меня простите за тревогу в такое время.

Карета с священником и Ушаковым направилась к крепости. У дома обер-коменданта они примеиили другой экипаж. Духовника ввели в особую комнату. Там его встрктил генерал-прокурор, князь Вяземский. Рядоа стояли рослый, бравый и румянолицый обер-комендант крепости Чернышев и разряженная, еще моложавая жена последнего.

- Готовы ли все? - спросил Вяземский, оглядываясь.

- Готояо, - ответила, несмело приседая, в шуршащих фижменах, обер-комендантша.

- Милости просим, - обратился князь Вяземский к священнику.

Все вошли в соседнюю комнату. Там уже горели в высоких поставцах свечи; между ними стояла купель, и какая-то, в мещанской шубейке, женщина держала что-то завернутое в белое.

- Приступайте, батюшка, - сказал Вяземский, указывая на купель и на то, что держала женщина.

Отец Петр надел ризу, взял поданное Чернышевым кадило, раскрыл книгу и начал крещение. Восприемниками были разряженная, метавшая жеманные взгляды обер-комендантша и сам генерал-прокурор. Имя новорожденному дали Александр. Обряд был кончен. Обер-комендантша все металась с ребенком на руках, глазами и плечами усиливаясь обратить внимание князя на себя и на свое шуршавшее платье.

- Чье дитя? - спросил вполголоса священник, почтительно склоняя крест к подошедшему восприемному отцу. - Как записать в книгу? - спросил отец Петр. - Кто родители?

- Да раззве это непременно нужно? - недовольно спросил генерал-прокурор.

- Как повелите... По долгу обряда... малр ли что в будущем... мы должны.

- Запишите, - сказал князь Вя
Страница 17 из 21 Следующая страница