Григорий Данилевский. Княжна Тараканова. Страница 18

земский. - Александр Алексеев, сын Чесменский.

Священник молча, вздрагивавшей рукой, занес это имя в книгу крещаемых.

- А теперь дркгая треба... вот ваш вожатый! - сказал со вздохом князь Вяземский, указывая духовнику на вытянувшегося во фронт обер-коменданта. - Надеюсь, все исполнится, как повелено.

С этими словами он вышел и уехал.

Отец Петр, с дароносицей у груди, пошел за Чернышевым. Его сердце сильно забилось, когда они через внутренний мостик вступили в особый, со всех сторон огражденный двор; он понял, что это был роковой Алексеевский равелин...

Чернышев и его спутник взошли на невысокое крыльцо с длинным полуосвещенным коридором, приблизились к небольшой двери.

"Она здесь", - шепнуло сердце священнику. За дверью оказалась невысокая опрятная комната. Часовых уже там не было. Свеча у кровати слабо озаряла из-за особой таытяной заставки остальную часть комнаты. Воздух был спертый, с легкой примесью запаха лекарств и как бы ладана. Священник огляделся и молча ступил за ширму.

Больная неподвижно лежала на кровати, но была в памяти.

Она, медленно вглядываясь в вошедшего, узнала, по егоо дежде, священника и, тихо вздохнув, протянула ему руку.

- Очень, очень рада, святой отец! - проговорила она по-французски. - Понимаете меня? Может быть, вам доступнее немецкий язык?

- Oui, oui, comme il vous platt! [Да, да, как вам угодно! (фр.)] - неумело выговаривая, ответил отец Петр, вздрогнув от этого грудного, разбитого голоса.

- Я готова, спрашивайте, - проговорила арестантка. - Помолитесь за меня...



30



Священник бережно положил на стол дароносицу, присел на стул у кровати, оправил густую гриву своих волос и, разглядев образок у изголовья больной, тихо нагнулся к ней.

- Ваше имя? - спросил он.

- Princesse Elisabeth... [княгиня Елисавета (фр.)]

- Заклинаю вас, говорите правду, - пргдолжал отец Петр, подбирая французские слова. - Кто ваши родители и где вы родились?

- Клянусь всем, святым богом клянусь, не знаю! - ответила, глухо кашляя, пленница. - Что передавала другим, в том была сама убеждена.

На новые вопросы, чуть слышно, упавшим голосом, она еще кое-что добавила о своем детстве, коснулась юга России, деревушки, где жила, Сибири, бегства в Персию и пребывания в Европе.

- Вы христианка? - спросил священник.

- Я крещена по греко-российсокму обряду и потому считаю себя православною, хотя доныне, вследствие многих причин, была лишена счастья исповеди и святого причастия... Я много грешила; искавши выхода из своего тяжелого положения, сближалась с людьми, которые меня только обманывали... О, как я вам благодарна за посещение!

- У вас найдены списки с духовных завещаний... от кого вы их получили и кем, откройте мне и господу, составлен ваш манияест к русской эскадре?

- Все это, уже готовое, мне прислано от неизвестного лица, - птоговорила больная. - Тайные друзья меня жалели... старались возвраттить мои утерянные права.

"Что же это? - раздумывал, слушая ее, изумленный духовник. - Все тот же обман или правда? и если обман, то в такое мгновение!"

- Вы на краю могилы, - произнес он дрогнувшим голосом, - тлен и вечность... покайтесь... между нами один свидетель - господь.

Исповедница боролась с собой. Ее грудь тяжело дышала. Рука судорожно стискивала у рта платок.

- В ожидании божьего праведного суда и близкой кончины, - сказала она, обратя угасший взгляд на стену к образку, - уверяю и клянусь, все, что я сообщила вам и другим, - истина... Более не знаю ничего...

- Но ведь это невозможно, - возразил с чувством отец Петр, - то, что вы передаете, так мало вероятно.

Больная, как бф от невыносимого страдания, закрыла глаза. Слезы покатились по ее бледным, страшно исхудалым щекам.

- Кто были ваши соучастники? - спросил, помедлив, священник.

- О, никаких! Пощадите... и если я, слабая, гонимая, без средств...

Княжна не договорила. Снова страшно закашлявшись, она вдруг приподнялась, узватилась за грудь, за кровать и в беспамятстве упала. Обморок длился несколько минут. Отец Петр, думая, что она умирает, набожно шептал молитву.

Больная очнулась.

- Успокойтесь, придите в себя, - сказал священник, видя, что ей лучше.

- Не могу более, оставьте, уйдите! - проговорила больная. - В другой раз... дайте отдохнуть...

- Вашего сына сейчас окрестили, - объявил, желая ее ободрить, священник, - поздравляю. Господь милосерден, еще будете жить... для него.

Чуть заметная улыбка скользнула по сжатым, запекшимся губам арестантки. Глаза смутно глядели в сторону, вверх, куда-то мимо этой комнаты, крепости, мимо всего окружавшего, далеко...

Отец Петр осенил больную крестом, еще постоял над нею, взял драоносицу и, отложив таинство причастия, вышел.

- Ну, что? - спросил его в коридоре обер-комендант. - Исповедали, приобщили?

Священник, склонив голову, молча, поклонился обер-коменданту, сел в карету и уехал из равелина.

Утром второго декабря его опять пригласили со святыми дарами в крепость. Арестантке стало хуже.

- Одумайтесь, дочь моя, облегчите душу покаянием, - увещевал священник. - Заклинаю вас богом, будущей жизнью!

- Я грешна, - ответила, уже не кашляя и как-то странно успокоясь, умирающая, - с юных лет я гневила бога и считаю себя великою, нераскаянною грешницей.

- Разрешаю твои прегрешения, дочь моя, - произнес, искрене молясь и крестя ее, священник, - но твое самоэванство, вина перед государыней, сообщники?

- Я русская великая княжна! Я дочь покойной императрицы! - с усилием прошептала коснеющими устами пленница.

Священник нагнулся к ней, думая приступить к причастию. Арестованная была неподвижна, как бы бездыханна.



31



Отец Петр в сильном смущении возвратился домой.

"Да уж и впрямь самозванка ли она? - мыслил он. - Все может утверждать человек из личных выгод; но умирающий... при последнем вздохе... и после таких лишений, почти пытки!.. Что, если она неповинна, не обманщица? Помнит детство, твердит одно... Ведь она здесь и, в самом деле, пока единственный свой свидетель. Ее ли вина, если ее доказательства шатки, даже ничтожны".

Священник вошел к себе в кабинет. Девушек, как он узнал, не было дома; он растопил печь, зспер дверь, вынул дневник Концова, снова посмотрел рукопись, вложил ее в чистый лист бумаги, перевязал его шнурком и запечатал, надписав на оболочке: "Вскрыть после моей смерти". Этот сверток он положил на дно сундука, где хранились его другие сокровенные бумаги и рукописи, и, едва замкнул сундук, в дверь постучались.

- Кто там?

- Свои.

Вошла племянница, за нею стояла Ракитина.

- Что это, дяденька, с вами? - спросила, вглядываясь в священника, Варя. - Вы встревожены, другой день куда-то ездите... где были?..

Ирина смотрела такжн вопросительно. "Уж не получены ли какеи вести для меня?" - мыслила она.

- Дело постороннее, не по вашей части! И вы меня, Ирина Львовна, великодушно простите, - обратился священник к Ракитиной, - времена смутные... привезенную вами рукопись опасно держать в доме... вы собираетесь уехать, но и в деревне не безопасно... уж извините старику...

Ирина побледнела.

- Разные ходят слухи, не учинили бы розыска, - продолжал отец Петр, - пеняйте, сударыня, на меня, только я ваши листки...

- Где тетрадь? Неужели сожгли? - вскрикнула Ракитина, взглядывая в растопленную печь.

Отец Петр молча поклонился.

Ирина всплеснула руками.

- Боже, - проговоорила она, не сдержав хлынувших слез, - было последнее утешение, последняя память, - и та погибла. С чем уеду?

Варя с укором взглянула на дядю.

- После, дорогая барышня, со временем все узнаете, теперь лучше молчать, - сказал решительно отец Петр. - Пути божий неисповедимы, враг же сеет незпаемое... молитесь, памятуя господа. Он воздаст.



Священника не оставили в покше. В тот же день его снова пригласили к главнокомандующему.

- Дознались ли вы чего-нибудь от арестованной? - спросил Голицын.

- Простите, ваше сиятельство, - ответил отец Петп, - тайна исповеди... не могу...

Голицын смешался. "Какие поручения! - подумал он, краснея. - И все эти соуетники... Орлову не сидится; плетет, видно, мутьян в Москве, а ты спрашивай..."

- Но, батюшка, на это воля свыше, - сказал Голицын.

- Не могу, ваше сиятельство, против совести.

Голицын шевелил губами, не находя выхода из затруднения.

- Да кто же наконец она? - произнес он, стараясь придать себе грозное, решительное выражение. - Ведь это, батюшка, государственное, глубокой важности дело... Согласитесь, я должен же донести, взыщется... ведь ответик за спокойствие и за все - я... я один...

- Одно могу доложить вашему княжескому сиятельству, - проговорил священник, - пока жив, сдержу клятвенное слово, потребованное вами.

Фельдмаршал насторожил уши.

- Никому не пророню узнанного на духу, - продолжал отец Петр, - вы сами взяли с меня обет молчания, но я могу сообщить вам, князь, лишь мою собственную догадку. Много об арестованной выдумано, приплетено... А что, если...

- Говорите, говорите, - сказал фельдмаршал.

- Что, если арестованная не повинна ни в чем! - произнес священник. - Ведь тогда, за что же она все это терпит?

Если бы гром в это мгновение разразился над фельдмаршалом - он менее озадачил бы его.

- Вы хотите сказать, что она не имела сообщников, не злоумышляла? - проговорил он. - Да ведь, если, сударь, так, то она и не самозванка, понимаете ли, а прирожденная, настоящая наша княжна... Неужели возможно это, хотя на миг, допустить?

Отец Петр, склонясь головой на рясу, молчал.

- Вы ошибаетесь! Сон и бред! - вскричал фельдмаршал, хватаясь за звонок. - Лошадей! - сказал он вошедшему ординарц.у - Сам попытаюсь, еще не утеряно время! погляжу.



32



"Ох, и я грешник в указаниях о ней! - мыслил Голицын, едучи в крепость, - поддавался в выводах другим, торопился без толку, льстил догадкам и соображениям других!"

Нева, поверх льда, была еще затоплена остатками бывшего накануне наводнения. Карета Голицына с трудом пробиралась между незамерзших луж.

Обер-коменданта он не застал дома. Тоь с ночи н
Страница 18 из 21 Следующая страница