Григорий Данилевский. Княжна Тараканова. Страница 19

аходился в равелине. У крыльца вертелся с бумагами Ушаков. Он подошел к князю и начал было:

- Так как вашему сиятельству небезызвестно, расходы на оную персону...

- Ведите меня к арестантке, - сказал князь дежурному по караулу, обернув спину к Ушакову. - Чем занимаются! Что больная? В памяти еще?

- Кончается, - ответил дежурный.

Голицын перекрестился. У входа в равелин его встретил обер-комендант Чернышев.

Князь не узнал его. Бравый, молодцеуатый фронтовик-служака, Чернышев, не смущавшийся на своей должности ничем, был взволнован и сильно бледен.

- Бедная, - прошептал фельдмаршал, идя с Чернышевым, - ужели умрет?.. Был доктор?

- Неотлучно при ней, с вечера, - ответил Чернышев, - недавно началась агония... бредит...

- О чем бред? Говорите! - опять всполошился князь, склоняя голову к Чернышеву. - Были вы у нее, слышали? Бред о чем?

- Заходил несколько раз, - ответил обер-комендант. - Твердит непонятные слова - слышатся между ними: Орлов... принцесса... mio caro, gran Dio... [мой дорогой... великий боже... (ит.)]

- Ребенок? - спросил, смиоивая слкзы, князь.

- Жив, ваше сиятельство, - на руках кормилки... супруга... жена-с хорошую нашла.

- Заботьтесь, сущарь, чтоб все было, понимаете, чтоб все, - внушительно и строго проговорил фельдмаршал, подыскивая в голосе веские, начальнические звуки, - по-христиански, слышите ли, вполне... И на случай, здесь же... в тайности, понимаете ли, и без огласки... ведь человек тоже, страдалица.

Князь еще хотел что-то сказать и всхлипнул. Горло ему схватили слезы. Он качнул головой, оправился и, по возможности бодрясь, твердо вышел на крыльцо. Здесь он взглянул на хмурое серое небо, заволоченное обрывками облаков.

Над равелином, в вихре падавшего снега, беспорядочно вились галки. Полусорванные смолкшею двухдневною бурей, железные листы уныло скрипели на ветхой крыше. Фельдмаршал, кутаясь в соболий воротник, сел в карету и крикнул:

- Домой!

"В прежние наводнения, - рассуждал он, - не раз заливало казематы; теперь господь помилловал ее, бедную.

Да, по всей видимости, - мысленно прибавил он себе, - несчастная - игралище чужих, темных страстей. Самозванка ли, труднь решить. Так ее величеству и отпишу... ее смерть падет не на наши головы..."

Карета быстро неслась по свежему, падавшему снегу, обгоняя обозы с дровами и сеном, щегольские экипажи и одиноких пешеходов, озабоченно шагавших сквозь снеежную завируху.

Мелькали те же дома, церкви, те же мосты и вывески, к которым старый князь, с хлопотливою, деловою озабоченностью начальника севереой резиденции, приглядывался столько лет. Вот и дом полиции, у Зеленого моста, на Невском, и собственная квартира фельдмаршала. Тяжело было на его душе.

"А что, если она и впрямь не самозванка?" - вдруг подумвл фельдмаршал, завидев у моста на Мойке место бывшего Елисаветина Зимнего дворца и далее, по Невскому, Аничковы палаты Разумовского.

Голицыну вспомнилось прошлое царствование, тогдашние сильные люди, связи, его собственные молодые годы и все, что унеслось с теми невозвратными годами и людьми.

Вечером, четвертого декабря 1775 года, княжна Тараканова, dame d'Azov, Али Эмете и принцесса Влаадимирская - скончалась. Ее последних минут не видел никто. К ней вошли, - она лежала тихо, будто заснулп. Неприкрытые тусклые зрачки были устремлены к образку спаса.

На следующий день сторожившие ее гарнизонные инвалиды Петропавловской крепости вырубили, при помощи ломов и кирок, на внутреннем, обсаженном липками дворике Алексеевского равелина глубокую яму и тайно от всех зарыли в ней тело умершей, закидав ее мерзлою землей. Инвалидный вахтер Антипыч сам от себя посадил над этой могилой березку... Прислугу арестантки, горничную Мешеде и шляхтича Чарномского, по довольном опросе и взяятии с них клятвы о вечном молчании, отпустили в чужие края.

Отец Петр проведал о кончине арестантки по слезам и некоторым намекам кумы, обер-комендантши. Он сказал себе: "Узницы тьмы, долгою нощию связаны, успокоил вы господь!" - и без огласки отслужил у себя в церкви панихиду по усопшей рабе божией Елисавете, причем на проскомидии, в помин ее души, вцнул частичку из просфоры.

- По ком это, крестный, вы служили панихиду? - спросила священника Варя, увидев у него на столе эту просфору.

- Не известная тебе особа, многострадальная!

- Да кто она?

- _Аз раб и сын рабыни твоея_, - ответил загадочно отец Петр, - все мы под властью божьей, мудрые и простые, рабы и цари... _сокровенная притчей изыещет и в гадании притчей поживет_!..



Фельдмаршал Голицын долго обдумывал, кка сообщить императрице о кончине Таракановой. Он взял перо, написал несколько строк, перечеркнул их и опять стал соображать.

"Э, была не была! - сказал он себе. - С мертвой не взыщется, а всем будет оправдание..."

Князь выбрал новый чистый лист бусаги, обмакнул перо в чернильницу и, тщательно выводя слова неясного, старческого почерка, написал:

"Всклепавшая на себя известное вашему величеству неподходящее имя и природу, сего четвертого декабря, умерла нераскаянной грешницей, ни в чем не созналась и не выдала никого".

"А кто из высших проведает о ней и станет лишнее болтать, - мысленно добавил Голицын, кончив этр письмо, - можно пустить слух, что ее залило наводнением... Кстати же, так стреляли с крепости и разгулялась было Нева..."

Так и сложилась легенда о потоплении Таракановой.

Пробившись без успеха еще некоторое время по присутственным местам, Ирина Львовна Ракитина убедилась в безнадежности своего дела и уехала с Варей обратно на родину. В Москве она пыталась лично подать прошение императрице. Это было в том же декабре 1775 года, накануне возвращения Екатерины в Петербург. Прошение Ирины было благосклонно принято, но в суете придворных сборов, очевидно, где-нибудь затерялось,и потом о нем забыли. По нем не последовало никакого решения и ответа. Хотела Ирина в Москве навестить графа Орлова - ей это отсоветовали.

Возвратясь в Петербург, императрица подробнее расспросила Голицына о кончине узницы и, как старик ни старался смягчить свой рассказ, поняла, какая драма постигла ослепленную жертву чужих видов.

- Пересолили, князь, и мы с тобой! - сказала Екатерина. - Отчего ты не был откровеннее со мной?



"Я кругом виновата, - решила Ирина, после мучительных сомнений и раздумья; - через меня Концов бросил родину, через меня впал в отчаянье, пытался помочь той несчастной и погиб. Мне искупить его судьбу, мне вымолить у бога прощение всем греховным в этом деле. Я одинока, нечего более в мире ждать".

Ракитина в 1776 году оставила свое поместье на руки старого отцовского слуги. В сопровождении Вари, помолвленной в том году за учителя московской семинарии, она уехала в небольшой женский монастырь, бывший невдали от Киева, и поступила туда послушницей, в надежде скоро принять окончательно постриг. Сколько Варя ни разубеждала ее, со слезами и заклинаниями, Ирина, надев рясу и клобук, твердила одно:

- Я виновата, мне молиться за него и вечно страдать...



33



Мольбы, однако, не шли на мысли Ирины.

Прошло пять лет. В мае 1780 года Ракитина снова посетила Петербург. Ее приятельница Варя была замужем в Москва. Дядя Вари, отец Петр, состоял по-прежнему священником Казанской церкви. Ирина его навестила. Он ей очень обрадовался, стал ее расспрашивать.

- Неужели все еще ждете, надеетесь, что ваш жених жив? - спросил он. - Столько лет напрасно тревожитесь; был бы жив, неужели не отозвался бы как-нибудь, не говорю вам - знакомым, родным?

- Не говорите, батюшка, - возразила Ирина, отирая слезы, - все отдам, всем пожертвую.

- Но это, сударыня моя, даже грешно... испытываете провидение, язычески гадаете.

- Что же мне делать? - произнесла Ирина. - Вижу тяжелые, точно пророческие сны... Один, особенно, - ах, сон!.. недавно снилось, да подряд несколько ночей...

Ирина смолкла.

- Что снилось? Говорите, откройтесь.

- Снилось, будто он подошел к моему изголовью такой же, как я его видела у нас в деревне, в последний раз, - статный, красивый, добрый, и говорит: "Я жив, Аринушка, я там, где шумит вечное море... смотрю на тебя утро и вечер с берега, жду, авось меня найдешь, освободившись..." Ах, научите, где искать, кого просить? Государыню снова просить не решаюсь...

- Думал я о вас, - сказал отец Петр, - здесь некому, кроме одного лица... А это лицо - государь цесаревич Павел Петрович... Он, гроссмейстер, покровитель ордена мальтийских рыцарей; один может. Лучшего пособника, коли он только снизойдет к вам, в вашем деле не найти... Тут все: и ум, направленный к благому и таинственному, и связи с могучими и знатныии филантропами. А доброта? А рыцарская честность? Это не Тиверий, как о нем говорят враги, а будущий благодетельный Тит...

- Да, я слышала, - ответила Ирина.

- Слышали? так поезжайте же к нему на мызу, ищите аудиенции.

Священник снвбдил Ирину нужными наставлениями и советами, дал ей письмо к своей крестнице, кастелянше дворца цесаревича. Ракитина наняла кибитку и через Царское Село отправилась на собственную мызу врликого князя - "Паульслуст", впоследствии Павловск.

Кастелянша приняла Ракитину весьма радушно. Она, приютив ее у себя, показала ей диковинки великокняжеского сада и парка, домики Крик и Крах, хижину Пустынника, гроты, пруды и перекидные мосты.

Было условлено, что Ирина сперва все изложит ближней фрейлине цесаревны, недавней смолянке, Катерине Ивановне Нелидовой.

- Когда же к Катерине Ивановне? - спрашивала Ирина, ожидая обещанного ей свидания.

- Занята она, надо подождать, на клавикордах все любимую пьесу цесаревича, какой-то гимн изучает для концерта.

Ирина шла однажды с своей хозяйкой по парку. Вдруг из-за деревьев им навстречу показалась белокурая дама, в голубом, без фижменов, шелковом платье.

- Кто это? - спросила Ирина.

- Цесаревна, - ответила - чуть слышно, низко кланяясь, кастелянша.

Ракитина обмерла. Двадцатидвухлетняя, стройная, несколько склонная к полноте красавица, великая княгиня Мария Федоровна прошла мимо Ирины, близорукими, несколько смущенными глазами с удивлением олгядев ее монашеский наряд. За цесаревной, со свертком нот и скри
Страница 19 из 21 Следующая страница