Григорий Данилевский. Княжна Тараканова. Страница 21

м правды... Ты в жизни..."

- Тень не договорила, - заключил граф Северный, - я не понимал, кто это, но поднял глаза и обмер: передо мной, ярко освещенный лунным блеском, стоял во весь рост мой пралед Петр Великий. Я сразу узнал его ласковый, дышавший любовью ко мне взгляд; хотел его спросить... он исчез, а я стоял, прислонясь к пустой, холодной стене...

Проговорив это, Павел снова снял маску и отер платком лицо; оно было смущенно и бледно. Перед его глазами как бы еще стоял дорогой, печальный призрак.



35



- Как думаете, синьор? - спросил, помолчав, граф Северный. - Была ли это греза, или я действительно видел в то время тень моего прадеда?

- Это был он, - ответил собеседник.

- Что же значили его слова? И почему он их не договорил?

- Вы хотите это знать?

- Да.

- Ему помешали.

- Кто? - спросил Павел, продолжая идти по опустелой набережной.

- Призрак исчез при моем приближении, - ответил собеседник. - Я в то время шел от вашего банкира Сатерланда; вы меня не заметили, но я видел вас обоих и невольно спугнул великую тень.

Граф Северный остановился. Ему было смешно и досадно явное шарлатанство мага и вместе хотелось еще нечто от него узнать.

- Вы шутите, - произнес он, - разве вы посещали Петербург? Что-то об этом не слышал.

- Имел удовольствие... но на короткое время... меня тогда приняли недружелюбно. Как иностранец и любознаиельный человек, я ожидал внимания; но ваш первый министр обидел меня, предложив мне удалиться. Я взял от банкира свои деньги и в ту же ночь выехал.

"Шут, скоморох! - презрительно усмехнувшись, подумал граф Северный. - Какие басни плетет!"

- Приношу извинения за грубость нашего министра, - с изысканной вежливостью сказал он, чуть касаясь рукой шляпы. - Но что, объясните, значат недосказанные слова тени?

- Лучше о них не спрашивайте, - ответил незнакомец. - Есть вещи... лучше не допытывать о них немой судьбы...

В это время с большого канала донеслись звуки лютни. Кто-то на гондоле пел. Паввел прислушался: то был его любимый гимн. Он вспомнил мызу Паульслуст, музыкальные утра Нелидовой и ее предстательство за Ракитину.

- Хорошо, - сказал он, - пусть так; правду скажет будущее. Но у меня к вам еще просьба... Особа, которой я хотел бы искренно, во что бы то ни стало, услужить, желает знать одну вещь.

- Очень рад, - произнес собеседник. - Чем могу еще служить вашему высочеству?

- Одна особа, - продолжал граф Северный, - просила меня разведать здесь, в Италии, в Испании, вообще у моряков, жив ли один флотский? Он был на корабле, который пять лет назад погиб без следа.

- Русский корабль?

- Да.

- Был унесен и разбит бурей в океане, невдали от Африки?

- Да.

- "Северный орел"?

- Он самый... вы почем знаете?

- На то меня зовут чародеем.

- Говорите же скорее, спасся ли, жив ли этот моряк? - нетерпеливо произнес граф Северный.

Собеседники стояли у края набережной. Волны, серебрясь, тихо плескались о каменные ступени. Вдали, окутанный сумерками, колыхался темный, с подвязанными парусами, очерк корабля.

- Завтра на этой шкуне, - сказал собеседник Павла, - я покидаю Венецию. Но прежде, чем уйти в море и ответить на новый ваш вопрос, мне бы хотелось, простите, знать... будет ли граф Северный, взойдя на престол, более ко мне снисходителен, чем министры его родительницы Позволит ли он мне в то время снова навестить его страну, каков бы ни был ответ мой о моряке?

Нервное волнение, охватившее Павла при рассказе о встрече с тенью прадеда, несколько улеглось. Он начинал более собою владеть. Вопрос собеседника привел его в негодование. "Наглец и дерзкий пролаз! - подумал он с приливом подозрительности и гнева. - Каково нахальство и какой дал оборот разговору! Базарный акробат, шарлатан!.."

Павел едва сдерживал себя, комкая в руках снятую перчатку.

- За будущее трудно ручаться, по вашим же словам, - сказал он, несколько одумавшись, - впрочем, я убежден, что в новый приезд вы в России во всяком случае найдете более вежливый и достойный чужестранца прием.

Собеседник отвесил низкий поклон.

- Итак, вам хочется знать о судьбе моряка? - произнес он.

- Да, - ответил Павел, готовясь опять услышать что-либо фиглярское, иносказательное, пустое.

- Пошлите особе, ожидающей вашего известия, - проговорил итальянец, - миртовую ветвь...

- Как? Что вы сказали? Повторите! - вскрикнул Павел. - Мирт, мирт? Так он погиб?

- Моряк спасся на обломке корабля у острова Тенериф и некоторое время жил среди бедных прибрежных монахов.

- А теперь? Говорите же, молю вас...

- Год спустя его убили пираты, грабившие прибрежные села и монастырь, где он жил.

- Откуда вы все это знаете?

- Я также в то время жил на Тенерифе, - отверил собеседник, - списывал в монастырском архиве одну, нужную мне, древнюю латинскую рукопись. "Да что же это нпконец? Фокусник он или действительно всесильный маг? - в мучительном сомнении раздумывал Павел. - По виду - ловвий отгадчик, смелый шарлатан, не более... Но откуда все это сокровенное - берега Африки, имя погибшего корабля... и эта условленная, роковая, миртовая ветвь? Неужели выдала Катерина Ивановна? Но он ее не видел, она нездорова, все время не выходит из комнат, никого не принимает и нигде не была..."

Павел еще хотел что-то сказать и не находил слов. Над взморьем, где виднелась шкуна, уже начинался рассвет.

- Я провожу ваше высочество до палаццо, - сказал, искательно и как-то низменно-мещански изгибаясь, собеседник, - дозволите ли?

Павел чуть взглянул на мишурно-балаганный, ставший жалким в лучах рассвета, бархатный с блестками наряд мага и, сняв маску, не говоря более ни слова, угрюмо и величаво, пошел назад по опустелой набережной.

"Бедная, плачущая Пенелопа! Бедная красквица Ирен! - мыслил он. - Не разъяснили ей мучительной загадки министры, рыцари и послы; пошлем ей миртовую ветвь итальянского скомороха и вызывателя духов"



36



Прошло еще пятнадцать лет... 1796 год приближался к концу.

Были первые месяцы царствования императора Павла.

В Петербурге радостно толковали об освобождении из крепости знаменитого Новикова и о возврате из Сибири Радищева.

Император с августейшею супругой и некоторыми лицами свиты посетил собор Петропавловской крепости. Полицеймейстер Архаров предложил государю взглянуть на главное здание Алексеевского равелина, где в то время кончались неотложные исправления. Один из казематов привелк особое вниманпе высоких посетителей.

- Здесь содеижался кто-нибудь из итальянцев? - спросил государь коменданта.

- Никак нет-с, ваше величество, раскольники.

- Но как же, смотрите, - указал государь на окно, - вот надпись на стекле алмазом - o Dio mio! [О, бог мой! (ит.)]

Архаров и комендант озабоченно склонились к оконной раме. Комендант, впрочем, был новый, не успел еще ознакомится с преданиями о прошлом крепости.

- Любопытно было бы узнать, - произнесла государыня Мария Федоровна. - Почерк женский. Бедная! Кто бы это был?

- Не Тараканова ли? - сказала бывшая здесь Нелидова. - Помните ли, ваше величество, несчастье с моряком Концовым и ту девушку из Малороссии?

- Тараканова в то время утонула, - сказал кто-то, - ее здесь залило наводнением.

Все на это замечание промолчали. Одна императрица Мария Федоровна, взглнув на Нелидову и указав ей в окно на одиноко разросшуюся среди глухого сада равелина белую березу, шепнула:

- Вот ее могила! Помните? Но где записки о ней?

Государь, очевидно, слышал это замечание. Садясь в коляску, он сказал Архарову:

- Надо, во что бы то ни стало, это разузнать, здесь совершено прискорбное дело... Были смутные времена: покушение Мировича, бунт Пугачева, потом эта... эта... несчастная... Я видел слезы матушки... она до своей кончины не могла себе простить, что допустила допрашивать арестованную в свое отсутствие из Петербурга.

Полиция начала розыски. Где-то в богадельне нашли престарелого слепого инвалида Антипыча, двадцаь лет назад служившего сторожем в крепости... Инвалид указал на какого-то огородника, а этот на дьячка Казанской церкви, видевшего когда-то при переборке церковных дел у покойного протоиерея отца Петра сундук с бумагами и в нем некий важный, особо хранившийся пакет.

Бросились искать семью отца Петра. Прямого потомства у него не оказалось. Нашли его внучку, дочь его племянницы Варвары, жену сенатского писца. Ее навкстил сам Архаров, но также ничего не добился. Куда делся сундук с бумалами отца Петра и был ли он, с другою рухлядью, по его смерти отослан племяннице в Москву, или иному кому, никто этого не знал.

Дело объяснилось впоследствии, в глубине Украины, в уединенном и безном монастыре, где некогда поселилась Ирина и где она, приняв окончательный постриг, тихо скончалась в престарелых годах, горячо молясь за погибшего в море жениха, раба божьего Павла.

В числе немногих вещей покойной нашли пачку бумаг с надписью: "От отца Петра" - и между ними засохшую миртовую ветвь, при письме одной важной особы. Бумаги у игуменьи выпросил на время и зачитал любитель старины сосед, кончивший впоследствии жизнь в чужих краях.



...Граф Алеквей Григорьевич Орлов-Чесменский женился в год путешествия в чужие края графа и графини Северных. Его побочный сын от таинственной княжны Таракановой, Александр Чесменский, умер в чине бригадира вконце прошлого века.

Пережив миператрицу Екатерину и императора Павла, граф Алексей Григорьевич оставил после себя единственную, умершую безбрачною, дочь, известную графиню Анну Алексеевну, и скончался в Москве в царствование исператора Александра I, накануне рождества, в 1807 году.

Преследовали ли его при кончине угрызения совести за его поступок с Таракановой, или в крепкую душу графа Алехана до конца жизни не западало укоров совести - неизуестно.

Сохранилось, впрочем, достоверное предание, что предсмертные муки графа Алексея Григорьевича были особенно невыносимы. Чтоб не было на улице слышно ужасных стонов и криков умирающего "исполина времен" - было поизнано нужным заставить его домашний оркестр, разучивавший в соседнем флигеле какую-то сонату, играть как можно гртмче.


Страница 21 из 21 Следующая страница