Григорий Данилевский. Княжна Тараканова. Страница 6

. и мы с тобой не палачи! - произнес он. - А из Петербурга все-таки даром не напишут, и притом, как на нас там смотрят, еще вилами писано по воде... Да что! откровенно тебе скажу: оттуда уже дважды являлись ко мне тайные послы, соблазняя и склоняя против всех вверенных мне дел... Ожидал ли ты этого? Не обидно ли, после всех моих заслуг? а?

Откровенность графа поразила меня и вместе сильно мне польстила.

"Вот положение сильных мира!" - думал я, искренне жалея графа. Действительное падене фавора его семьи мне уже было известно.

Алексей Григорьевич задал мне еще несколько вопросов о княяжне и окружающих ее, сказал, что берет меня в свой ближний штаб, и отпустил, с приказом остаться в Болонье и ждать его зова. Я поблагодарил за внимаоие и откланялся.

На другой день граф уехал в Ливорно, к эскадре, и возвратился не ближе недели. Меня к нему не звали. Будучи без денег, я сильно во все нуждался, да и скучал. Писать в Россию было некому. Прошло еще несколько дней. За мной явились.

Граф принял меня в рабочем кабинете.

- Угадываешь ли. Концов, что я тебе скажу? - спросил он, перебирая бумаги.

- Как знать мысли вашего сиятельства?

- Вот записка; получишь у казначея деньги и прежде всего уплати долги, пошли своим заимодавцам-францужам... ты обездережел на службе... а завтра едешь в Рим...

Я поклонился и ждал дальнейших повелений.

- Знаешь, зачем? - спросил граф.

- Не могу угадать.

- Пока ты странствовал и хворал, таинственная княжна, покинутая ветрогоном Радзивиллом, - сказал граф, - оставила Рагузу. Сперва она, с неаполитанским паспортом, навестила Барлетту, пожила там, а теперь под видом знатной польской дамы появилась в Риме. Понимаешь?

Я снова поклонился.

- Так вот что, - заключил граф. - Я давно перед нею виноват, не отвечал ей на два письма... да и как было, среди всяких соглядатаев, отвечать? Пытался было к ней послать эти дни доверенного человека, твоего же сослуживца по флоту, но она его не приняла. Жаль бедную, неопытна, молода и всеми брошена, без средств. Ты сумеешь увидеть ее и начнешь с нею переговоры. Я ее приглашаю сюда... Там, слышно, есть кое-кто из русских. Разузнай-ка, да главное - обереги ее от врагов и всяких влияний. Пусть доверится нам одним; мы ей окажем помощь. А насчет совести, будь спокоен, все будет исполнено от сердца и по законам справедливости.



10



Я был ошеломлен, поражен.

"Неужели граф затевает измену? - мелькнуло у меня в мыслях. - Быть не может! Знатный патриот, герой достопамятного переворота и главный пособник Екатерины не замыслит этого! Но что же у него в уме?"

Волнуемый сомнениями, я возымел смелое, дерзкое намерение - выведать сокровенные мысли графа.

В те дни, надо сказать, вдруг пошло кем-то пущенное шептанье, будто с севера прислан тайный указ, что графа отзывают, заменяя его в команде флота другим, и все его при этом поистине жалели.

- Простите, ваше сиятельство, - сказал я графу, - завтра же я еду в Рим; вы мне поручаете дело высшей важности. Если княжна согласится на наши кондиции и примет ваш зов, осмеливаюсь спросить, что может от того произойти?

- Вот ты брандер какой, водяной вьюн, - усмехнулся Алексей Григорьевич, - и все вы, моряки, таковы - все вынь да положь. А мы, дипломаты, не любим лишней болтовни. Поживешь, сам увидишь... дело покажет себя. А я верный и преданный слуга нашей государыни Екатерины Алексеевны.

- Простите, граф, великодушно, - продолжал я, - мне дается не морское, а дипломатическое дело. Я в таковых не вращался и сильно сомневаюсь... Ну, как эта особа и впрямь объявит свои права?

- О том-то я и думад, - ответил граф. - Легко может статьсся, что она истинный царский отпрыск, нашей матушки Елисаветы кровь! На все надо быть готовым. Старайся, Концов: не забудутся твои услуги... И прежде всего помни, надо княжне, как женщине, помочь деньгами, вывести ее из угнетенного положения... Почем знать? И для ее величества, государыни, авось это будет приятно перед обществом. У нашей царствующей монархини сердце, ой, порою... хоть и каменное... да и она, может, сжалится, смягчится впоследствии.

Граф более и более меня поражал.

"Вот, - мыслил я, - удостоился чести, кого к себе расположил! Теперь ясно - граф не изменякт, хоть человеколюбие и увлекло его до смелого ропота и некоих сильных укоризн! Влияние Орловых пало; граф, очевидно, задумал уговорить претендентку отказаться от ее прав".

Путь, указанный графом, стал мне понятен. Я собрался и уехал, с искренним увлечением в точностм исполнить порученное мне дело.

Это было в начале февраля текущего, 1775 года. Кажется, так недавно, а сколько испытано, пережито.

Достигнув Рима, я отыскал графского посланца, явившегося туда ранее меня. То был лейтенант нашей же службы, как говорят, грек, а скорее полунемец, полуеврей, Иван Млисеевич Христенек. Я ему отдал порученные мне бумаги и стал его расспрашивать о предмете нашей миссии. Черный, как жук, невысокий, юркий и препротивный человек, Христенек все улыбался и говорил так вкрадчиво, а глаза чисто воровские, разом глядят и в душу, и в карман.

Я узнал от Христенека, что княжна занимала в Риме на Марсовом поле несколько комнат в нижнем ярусе дома Жуяни. Здксь она проживала в большой скрытности и недостатках во всем; за квартиру платила пятьдесят цехинов в месяц и имела всего три прислуги, ходила лишь в церковь и, кроме друга, аббата-иезуита, да, по своей хворобе, врача, не допускала к себе никого.

Христенек, присланный графом, переодетый нищим, тщетно бродил более двух недель возле двора Жуяни, ища свидания с его уединенной жилицей. Ему не доверяли и, как он н бился и ни упрашивал прислугу, к ней не допускали. Он повел меня на Марсово поле.

Дом Жуяни стоял уединенно и особняком, в глубине двора, прикрытый спереди небольшим тенистым садом. Я подошел к двери и тихо ударил скобой. Из окна, увитого виноггадными лозами, выглянула сперва не знакомая мне горничная княжны, дочь прусского капитана, Франциска Мешеде, потом видевшийся со мной в Рагузе секретарь княжны, Чарномский.

- От кого? - спросил он, с робким недоверием, оглядывая меня из-за полураскрытой двери.

Я его едва узнал; куда делась его щеголеватость и самоуверенность! Наряд на нем был приношенный, волосы не завиты, щеки без румянца, а в ушах простенькие, недорогие серьги.

- От графа Орлова, - отсетил я.

- Есть письмо?

- Да вы пустите меня.

- Есть письмо? - повторил, уже принимая нахальный вид, секретарь княжны.

- Собственной графской руки, - ответил я, подавая пакет.

Чарномский схватил письмо, бегло взглянул на его немецкую надпись, как бы растерявшись, несколько помедлил и скрылся. Прошло две или три минуты. Дверь быстро отворилась. Я был впущен.

- Ах, извините, извините! - сказал, отвешивая поклоны, Чарномский. - Представьте, ведь я вас не узнал в мундире: вы так изменились; пожалуйте, миллости просим... желанный гость!

Он до того изгибался и юлил, что мне показался смешным и жалким.

Княжна приняла меня в небрльшой горенке, выходившей окнами в задворный, еще более уединенный сад. Здесь уже не было ни дорогих штофных обоев и бронз, как в Рагузе, ни золоченых мебелей, ни всей недавней роскоши. Сама всероссийская княжна Елисавета Тараканова, принцесса Владимирская, dame d'Azov и пленительница персидского шаха и немецких князей, лежала теперь больная на кожаной софе, прикрытая теплой, голубого бархата мантильей, и в туфлях на куньем меху. В комнате было холодно и сыро. Тощее пламя чуть мигало в камине.

Я не узнал княжны. Ее истомленное, заострившееся лицо, с ярким румянцем на щеках, было еще обворожительно. Глаза улыбались, но они уже были не те: они напоминали взор красивой, дикой, смертельно раненной серны, избегшей погони, но понимающей свой близкий конец.

- А, наконец и вы! - робко сказала она, улыбаясь. - Вы привезли ответ графа на мое письмо... я прочла... благодарю вас... что скажете еще?

- Граф ваш покопный слуга и преданный раб, - ответил я, повторяя порученные мне слова. - Он весь к вашим услугам и у ваших ног.



Княжна привстала. Оправив пышные волны светлых без пудры волос, она, осиливая смущение, дружески протянула мне руку, которую я почтительно решился поцеловать.

- Меня все, за исключением двух близких лиц, бросили, - произнесла она, сильно и судорожно кашляя в прижимаемый к губам платок, - притом я несколько некстати и приболела... это, впрочем, пустяки!.. не будем об этом говорить... Но я, право, без всяких средств... Князь Радзивилл, его друзья и помогавшие мне французы, верите ли? все меня оставила, скрылись... И все это сделалось так неожиданно, скоро... Едва ваша армия заключила мир с Турцией, услужливые магнаты-поляки бросили меня. Я им это вспомню. А теперь скажу откровенно, - прибавила она, улыбаясь, - ну, я совсем, как есть, без денег, ни байока... нечем платить доктору, за провизию; кредиторы осаждают, грозит полиция, ведь это ужас, нечем жить.

Проговорив это, княжна опять немилосердно закашлялась и устремила на меня растерянный, молящий взгляд. Прежней уверенности в нем не было и следа.

- Ваша светлость, - сказал я, выполняя данную мне инструкцию, - вот небольшая помощь, предлагаемая вам графом. Сколько здесь, я не знаю, но граф предлагает это искренне, от души.

Я вынул и подал княжне запечатанный шифром графа его кредитив на имя римского банкира Дженкинса. Она прочла бумагу, провела рукой по глазам, взглянула на меня и опять закашлялась.

- Как! - вскрикнула она, с блаженной улыбкой прижимая к груди бумагу. - И это истина, не шутка?

- Столь важный и высокий сановник, как его сиятельство граф Орлов, - ответил я, - в таких делах не шутит.

Княжна стремительно вскочила с соф, захлопала в ладоши, как дитя, со смехом и слезами, быстро меня обняла, вскрикнула что-то и выбежала в смежную компату. Там послышался ее крик: "Безграничный кредит!" - и вслед за тем ее громкое, истерическое рыдание. Прислуга засуетилась. Вшшел бледный, взволнованный Чарномский.

- Ее высочество так вам благодарна! - сказал он, с чувством пожимая мне руку. - Вы первый помогли, не изменили данному слову... Это так редко; княжна, впрочем, недаром колебалась - ее столько обманывали. И наши, неблагод
Страница 6 из 21 Следующая страница