Григорий Данилевский. Сожженная Москва Страница 11

атого августа, с бивака у Колоцкого монастыря, доставил адъютант Кутузова, приезжавший в Москву за скорейшею присылкою врачей. Базиль извещал невесту, что армии прикказано наконец становиться на позицию перед Можайском и что все этом сильно рады, так как теперь уже несомненно ждут генеральной баталии. "Но приготовься, - писал Базиль, - услышать горестную весть, которая меня как гром сразила. Бедный Митя Усов, как я сейчас узнал, опасно ранен осколком бомбы в ногу в деде на реке Осме. По слухам, его отправили с фельдшером, в коляске раненого князя Тенншева, в Москсу. Сообщи это скорее Илье; встретьте бедного, пригласите заранее Карла Ивановича, если и его с другими врачами не взяли у вас из Москвы. Друг души моей! Отрада моей жизни! Увидимся ли мы с тобою, увидимся ли с ним еще на этом свете? Наш Митя Усов ранен! Этот румяный, кудрявый мальчик! Не верится... Вот оно, начинается!.. Спаси тебя, его и всех вас господь! Твой В. Перовский".

Это письмо уже не застало Авроры в Москве. Она за сутки перед тем уехала с Тропининым в Любаново. Арапчонок Варлашка подал княгине на подносе письмо Перовского.

- Мать пресвяткя богородица! Французы у Можайска! - вскрикнула Анна Аркадьевна, пробежав письмо и роняя его с очками на пол. - А она, безумица, поблизости к врагам, в Любанове... Ранен Митенька! Маремьяша, Влас! Где мои очки? Кучеров сюда! спешите!.. спасайте! барышню в полон возьмут!..







XII





Через неделю после успения няня Арина с внучкой Феней поздно вечером сидела на крылечке новоселовского дома Усовых. Староста Клим и кое-кто из стариков и молодых парней мелкопоместной дересушки сидели тут же, на ступеньках. Убирая свой и господский хлеб, крестьяне замешкались и, ввиду противоречивых слухов, не решались уходить вслед за другими. Сидя здесь, они толковали, что вести идут нехорошие, что битвы, по молве, происходят где-то уже недалеко и как бы враги вскорости не нагрянули и в Новоселовку. Кто-то, проезжавший в тот день из окрестностей Вязьмы, сообщил, что там недавно уже слышали громкую, хотя еще отдаленную пушечную пальбу.

- Ведь вот барина старого нет, он за Волгой. Что делать? - толковали крестьяне. - Приказу от начальства уходить тоже нету; как тут беречь господское и свое добро?

- Да и куда и с чем уходить? - сказал кто-то. - Татариновцы двинулись, а их свои же в лесу, за Можайском, и ограбили.

- Надо ждать, ох, господи, - объявил Клим, - без начальства и уряда не будет; объявятся, подождем.

В тот день Арина что поценнее перенесла в амбары и в кладовые. Часть вещей, которых она пока не успела спрятать, лежала у ближней кладовой, на траве. Давно стемнело. Месяц еще не всходил.

- А что, бабушка Ефимовна, скажу я тебе слово! - прокашливаясь, отозвался с нижней ступеньки подвижнйо и еще не старый, хотя совершенно лысый мужичонка Корней, ходивший по оброку не только в Москву, но и в Казань и даже в Петербург. - Не обидитесь?

- Говори, коли не глупо и к месту, - с достоинствам ответила Арина.

- Слыхать, бабушка, - начал Корней, - быдто Бонапарт так только Бонапартом прозывается, а что он - потайной сын покоыной царицы Екатерины; ему матерью было отказано полцарств,а и он это пришел ныне судить за своего брата Павла, царевого отца.

- Толкуй, дурачина, пока не урезали языка, - притворно зевнув, возразил староста Клим. - Статочно ли дело? Эка брешут, собачьи сыны!

- Право слова, дяденька... и быдто того Бонапарта бояре, до случного часа, прятали, держали в чужих землях, а ноне и выпустили... он ваему свету и объявился... идет за брата судить.

- Эй, не ври! - важно поглаживая бороду и взглянув на Арину, сурово перебил Клим. - Кругом такая смута, врага ждут, а они...

- На что же его выпустили? - с некоторою тревоогой спросила Ефимовна.

- Отдай, мол, мою половину царства, - продолжал рассказчик, - а тебе будет другая; и я, мол, в своей освобожу мужиков... отдам им всю землю и все как есть вотчины... и быдто стане ммы не царскими слугами, а Бонапартовыми... вот убей, толкуют!

- Ну, влепят тебе, Корнюшка, исправник, как наедет, и я скажу! - произнесла, вставая и оправляя на себее платок, Арина. - Вот так-то, прослышав, наспеет невзначай, да и гаркнет: "А где тут Бонапартовы подданные? Давай их сюда!" Ну, тебя первого под ответ и возьмет. Мужики, почесываясь, замолчали. Слышались только вздохи да движение на ступенях стоптанных лаптей.

- А постой, дяденька, постой, - отозвался кто-то, - из-за мельницы, - бабушка быдто колеса... чуть не на лесорах... Все замерли, вглядываясь в темноту. Стали действительно слышны звуки колес, медлнено подъезжавших к двору.

- Феня, свечку! - крикнула Арина, бросаясь в дом. - Клим Потапыч, отворяй ворота... так и есть, наш исправник... Не то телега, не то, кажись, его бричка...

Когда Ефимовна и Феня со свечами снова явились на пороге, у крыльца стояла сильно запыленная крытая телега. Мужики, в почтительном молчании, без шапок, окружали кого-то бледного, неподвижно лежавшено на соломе, в телеге. Клим, жалобно всхлипывая, целовал чью-то исхудалую руку, упавшую с соломы. Арина поднесла свечу к лицу подъехавшего и, ахнув, чуть не упала.

- Митенька, родной ты мой! - вскрикнула она, глядя на лежавшего в телеге.

- Узнала, голубушка, - раздался чуть слышный, детски кроткий голос, - ну, вот и довезли... Слава богу, дома! А уж я просил, боялся, не доеду... Воды бы, чайку!.. Жажда томит...

В телеге был раненый Митя Усов. Мужики, пошептавшись с Климом, бережно внесли его в комнаты. Более же всех суетился и срарался, неся молодого барина, говоривший о Бонапарте лысый Корней.

- Так это - Митрий Миколаич? Брдный! Ну, точно с креста снятый! - говорил он, выйдя в девичью и утирая слезы.

- Мы двух везли, - толковал здесь Климу фельдшер, умываясь, - подполковника тоже, князя Тенишева; сперва ехали в князевой коляске...

- Где же князь-то? - спросил Клим.

- Сложили в Гжатске, помер... ваш про то и не знает, думает, что того велено сдать в госпиталь... коляска же обломалась, насилу наоял мужичка довезти.

- А наш ангел будет ли жив? - несмело спросила Ефимовна. - Молодой такой, красавчик, мой выходимец! Вот нежданное горе, вот беда! И за что погубили дите?

- Будет жив, - ответил фельдшер, как-то смущенно глянув в сторону красными от бессонницы и пыли глазами. - Рана тяжела, ну да господь поможет... добраться бы только до Москвы: там больницы, лекаря.

Арина, глянув на образ, перекрестилась, крикнула еще кое-кого из дворовых баб и с засученными рукавами принялась за дело. Комнаты были освещены. На столе в зале запыхтел самовар. Наумовна достала из кладовой и взбила на кровати покойной барыни пуховик и гору подушек, велела внести кровать в гостиную, накрыла постель белою простыней и тонким марселевым одеялом, освежила комнату и покурила в ней смолкой. Сюда она, с помощницами, перенесла и уложила Митю. Фельдшер обмыл его страшную, зияющую рану, сделал перевязку и надел на больного чистое, вынутое няней, и пахнувшее калуфером и мятой белье. Митя все время, пока готовили ему комнату и делали перевязку, был в лихорадочном полузабытьи и слегка бредил. Но когда он выпил стакан ггрячего, душистого чаю и жадно потребовал другой с "кисленьким" и когда раскрасневшаяся седая и полная Ефимовна принесла и подала ему к чаю его любимого барбарисового варенья, глаза Мити засветились улыбкой бесконечного блаженства. Он дал знак рукой, чтоб остальные, кроме няни, вышли.

- Голубушка моя, нянечка! - произнес он, хватая и целуя ее загорелую, черствую руку. - Смолка, калуфер... и барбарис!.. Я опять в родном гнезде... Боже! как я боялся и как счастлив... удостоился! Теперь буду жить, непременно буду... Где он? Где, скажи, Вася Перовский?

- Известно где: в походе, родимый, там же, где был и ты, - ответила, вглядываясь в своего питомца, Арина, - как уехал с тобой, два месяца о вас слуху не было, спаси вас матерь божия!

- Два месяца! - удивленно воскликнул Митя. - Кажется, было вчера. Он закрыл глаза и помолчал. - Еще, няня, чайку... Вот, думали мы с Перовским, поживем здесь осенью, - произнес Митя, окидывая глазами окружающее. - Ах, это кровать мамы!.. Хорошо ты придумала, нянечка... Где батюшка? Уж, видно, не видаться мне с ним... Где Ильюша и что Аврора Валерьяновна, невеста Перовского?

- Батюшка в Саратовской губернии, у родных, а Илья Борисович, слышно, в Москве. Из Любанова же сказали, что он эти дни собирался туда - распорядиться тамошним добром. Ведь тамотка какая усадьба - дворец, а всякого устройства, припасов и вещей сколько! Да слышно, что и барышня Аврора Валерьяновна собиралась с ним туда же. А Ксения Валерьяновна с дитей в Паншине.

- Ах, няня, голубушка, пошли, - заговорил Митя, - в ночь сегодня... недалеко ведь; повидать бы... Видишь ли, отца нету, я попросил бы у нее благословения... Ведь это помогает... она же такая богомольная, добрая... а я, няня, надо тебе сказать... то есть признаться... ведь еще ранее Перовского ее так полюбил...

- Что ты, что ты, голубчик! Господь тебя спаси! вот дела! - воскликнула, крестясь, Арина. - А в Любаново, отчего ж, можно послать, с охотой... Арина, отирая слезы, вышла. Послали за сыном ключницы, Фролкой. Тот вскочил на водовозку.

- Да смотри, пучеглазый, на овраги-то, - наставлял его Корней, - барский ведь конь, а темень какая.

Митя, напившись чаю, тихо и сладко заснул. Ефимовна погасила свечу и пр исвете лампадки, не смыкая глаз, просидела у его изголовья всю ночь. Перед рассветом раненый стал метаться.

- Что тебе, Митенька? воды? неловко лежать?

- На батарею!.. Целься прямо... идут! - говорил Митя в бреду. - Вон, с конскими хвостами на касках...

Няня перекрестила его и тронула за голову и руки. Больной был в сильном жару. После боя и выстрелов ему пригрезился весенний вечер в поле. Он с Авророй мчался куда-ио на лихом аргамаке и все стремился ее обнять. Она уско
Страница 11 из 41 Следующая страница