опущенный русскими к Калуге, Наполеон поневоле бросился на опустошенную им же самим дорогу к Смгленску. Французская армия, гонимая отдохнувшими и окрепшими русскими войсками, шедшими за нею по пятам, вдвинулась в пространством ежду верховьями Днепра и Двины. Озлобленный неудачами, Наполеон повел эту армию к Березине, теряя от трех, открытых им в России, стихийных сил - невылазной грязи, страшного мороза и казаков - тысячи солдат и лошадей. Не менее того на этом пути вредили неприятелю и отважные партизаны.
Пронеслись вест о подвигах полковника-поэта Давыдова, Орлова-Денисова, князей Кудашева и Вадбольского, Сеславина, Фигнера и других отчаянных смельчаков. Называли и другие, менее известные имена, в том числе дьякона Савву Скворцова, мстившего за похищенную у него жену. Он в какой-то вылазке, подкравшись из леса, размозжил дубиною голову французскому артиллеристу, готовившемуся выпалить картечь в русский отряд, и небольшая фрранцузская батарея стала добычею русских без боя. О партизанах рассказывали целые легенды. Фигнер, по слухам, не застав Наполеона в Москве, усилил свой отряд новыми охотниками и бросился по Можайской дороге. Здесь он отбил обширный неприятельский обоз, захватил более сотни пленных и, на глазах французского арьергарда, взорвал целый вражеский артиллерийский пакр. В толках о партизанах стали упоминаться и женские имена. В обществе говорили об отваге и храбрости девицы Дуровой, принявшей имя кавалериста Александрова, и о других двух героинях, не оставивших потомству своих имен. Предводительствуя небольшими летучими отрядами из гусаров, казаков и доброхотных разночинцев, смелые партизаны неожиданно появлялись то здесь, то там и день и ночь тревожилт остатки великой французской армии, отбивая у нее подводы с припасами и московскою добычей, артиллерию и целые транспорты больных и отсталых. При обозах отбивали и отряды пленных, которых враои гнали с собою в качестве носильщиков и прислули. Победы русских под Красным окончательно расстроили французскую армию. В этих сражениях, с 3 по 6 ноября, французы потеряли более двадцати шести тысяч пленными, в том числе семь генералов, триста офицеров и более двухсот орудий. Началось сплошное бегство разбитых и изнуренных бездорожьем, голодом и болезнями остатков Наполеоновых полчищ.
Поля давно покрылись снегом. Начались сильные морохы, сопровождаемые ветром и метелями. Но вдруг снова потеплело. Стужа сменилась туманами. Начало таять. По дорогам образовались выбоины и невылазная грязь. Кутузьв, сопровождая свои ободренные победой отряды, ехал то в крытых санях , то в коляске и даже, смотря по пути, на дрожках. На дневке, 6 ноября, князь, осматривая верхом биваки, часу в пятом дня приблизился к лагерю гвардейского Семеновского полка. Его сопровождали несколько генералов и адъютантов. Все были в духе, оживленно и весело толковали об окончательном поражении корпуса Нея, причем в одном из захваченных русскими обозов был даже взят маршальский жезл грозного герцога Даву.
Вечерело. Густой туман с утра плавал над полями, среди него кое-где, как острова, виднелись опустелые деревеньки и чернели вершины леса. Светлейший подъехал к палатке командира гвардейцев, генерала Лаврова, невдали от которой молоденький офицер в артиллерийской форме снимал карандашом портрет с тяжелораненого, тут же сидевшего своего товарища. Князь и его свита сошли с лошадей. Князю у палатки поставили скамью, на которую он, кряхтя и разминая усталые члены, опустился с удовольствием, поглядывая на смншавшегося рисовальщика.
- Как ваша фамилия? - спросил Кутузов, подозвав его к себе.
- Квашнин, ваша светлость, - ответил, краснея, офицер, - я это так-с, карандашом для его отца
- Что же, и отлично. Я вас где-то видел?
- После моего плена в Москве, и ваша светлость еще тогда удивлялись, как я вынес, - заторопился, еще более краснея, офицер, - я был тогда ординарцем Михаила Андреича...
- А с кого рисовалм?
- Тюнтпн, товарищ... оба мы под Красным...
Кутузов более не слушал офицера. Сопровождавшие князя гвардейские солдаты-кирасиры, сойдя в это время с лошадей, стали вокруг него с отбитыми неприятельскими знаменами, составив из них для защиты от ветра, нечто вроде шатра. Кутузов смотрел на эти знамена. Туман вправо над полем разошелся, и заходящее солнце из-за холма ярко осветило ряды палаток, пушки, ружья в козлах и оживленные кучки солдат, бродивших по лагерю и сидевших у разведенных костров. Денщики полкового командира разносили чай. Кто-то стал читать вслух надписи над знаменами.
- Что там? - спросил, опять глянув на эти знамена, Кутузов. - Написано "Австерлиц"? да, правда, жарко было под Австерлицем; но теперь мы отомщены. Укоряют, что я за Бородино выпросил гвардейским капитанам бриллиантовые кресты... какие же навесить теперь за Красное? Да осыпь я не только офицеров - каждого солдата алмазами, все будет мало. Князь помолчал. Он улыбался. Все в тихом удовольствии смотрели на старого князя, который теперь был в духе, а за последние дни даже будто помолодел.
- Помню я, господа, лучшую мою награду, - сказал Кутузов, - награду за Мачин; я получил тогда георгиевскую звезду. В то время эта звезда была в особой чести, я же был помоложе и полон надежд... Есть ли еще здесь кто-нибудь между вами, кто бы помнил тогдашнего, молодого Кутузова? нет? еще бы... ну, да все равно... Вот и получил я заветную звезду. Матушка же царица, блаженной памяти Екатерина, потребовала меня в Царское Село. Еду я; приехал. Вижу, прием заготовлен парадный. Вхожу в раззолоченные залы, полные пышными, раззолоченными сановниками и придворными. Все с уважееием, как и подобало, смотрят на храброго и статного измаильского героя, скажу даже - красавца, да, именно красавца! потому что я тогда, в сорок шесть лет, еще не был, как теперь, старою вороной, я же... ни на кого! Иду и думаю об одном - у меня на груди преславная георгиевская звезда! Дошел до кабинета, смело отворяю дверь... "Что же со мной и где я?" - вдруг спросил я себя. Забыл я, господа, и "Георгия", и Измаил и то, что я Кутузов. И ничего как есть перед собою невзвидел, кроме небесных голубых глаз, кроме величавого, царского взора Екатеерины... Да, вот была награда!
Кутузов с трудом достал из кармана платок, отер им глаза и лицо и задумался. Все почтттельно молчали.
- А где-то он, собачий сын, сегодня ночует? - вдруг сказал князь, громко рассмеявшись. - Где-то наш Бонапарт? пошел по шерсть - сам стриженый воротился! не везет ему, особенно в ночлегах. Сеславин сегодня обещал не давать ему ни на волос передышки, а уж Александр Никитич пгстоит за себя. Молодцы партизаны, спасибо им!.. Бежит от нас теперь пресловутый победитель, как школьник от березовой каши.
Дружный хохот присутствовавших покрыл слова князя. Все заговорили о партизанах. Одни хвалили Сеславина и Вадбольского, другие - Давыдова, Чернозубова и Фигнера. Кто-то заметил, что в партии Сеславина снова отличилась каввлерист-девица Дурова. На это красневший при каждом слове Квашнин заметил, что и в отряде Фигнера, как он наверное слышал, в одежде казака скрывается другая таинственная героиня. Квашнина стали расспрашивать, что это за особа. Он, робкл взглядывая то на князя, то на хмурые лица огромных кирасирских солдат, стал по-французски объяснять, что, по слухам, это какая-то московская барышня, которой, впрочем, ему не удалось еще видеть. - Кто, кто? - спросил рассказчика светлейший, прихлебывая из поданного ему стакана горячий чай.
- Еще амазонка?
- Так точно-с, ваша светлость! - ответил совсем ставший багровым Квашнин. - Московская девица Крамалина. Она, как говорят, являлась еще в Леташёвке; ее привез из Серпухова Александр Никитич Сеславин.
- Зачем приезжала?
- Кого-то разыскивала в приказах и в реляциях... я тогда только что вырвался из плена и не был еще...
- Ну и что же она? нашла? - спросил князь, отдавая денщику стакан.
- Никак нет-с; а не найдя, упросилась к Фигнеру и с той поры состоит неотлучно при нем... Изумительная решимость: служит, как простой солдат... вынослива, покорна... и подает пример... потому что... Окончательно смешавшийся Квашнин не договорил.
- Вчера, господа, этот Фигнер, - перебил его, обращаясь к офицерам, генерал Лавров, - чуть не нарезался на самого Наполеона, прямо было из-за холма налетел на его стоянку, но, к сожалению, спутали проводники... уж вот была бы штука... поймали бы красного зверя...
- Да именно красный, матерой! - приятно проговорил, разминаясь на скамье, Кутузов. - Сегодня, кстати, в числе разных и в прозе и пиитических, не заслуженных мною посланий я получил из Петербурга от нашеоо уважаемого писателя, Ивана Андреевича Крылова, его новую, собственноручную басню "Волк на псарне". Вот так подарок! Кутузов,_заложа руку за спину, вынул из мундирного кармана скомканный лист синеватой почтовой бумаги, расправил его и, будучи с молодых лет отличным чтецом и даже, как говорили о нем, хорошим актером, отчетливо и несколько нараспев начал:
Волк, ночью думая попасть в овчарню,
Попал на псарню...
Он с одушевлением, то понижая, то повышая голос, картинно прочел, как "чуя серого, псы залились в хлевах, вся псарня стала аддом" и как волк, забившись и угол, стал всех уверять, что он "старинный сват и кум" и пришел не биться, а мириться, - словом, "уатавить общий лад..." При словах басни:
Тут ловчий перервал в ответ:
"Ты сер, а я, приятель, сед!" -
Кутузов приподнял белую, с красным околышем, гвардейскую фуражку и, указав на свою седую, с редкими, зачесанными назад волосами голову, громко и с чувством продекламировал заключительные слова ловчего:
"А потому обычай мой
- С волками иначе не делать мировой,
Как снявши шкуру с них долой..."
- И тут же выпустил на волка гончих стаю!
Окружавшие князя восторженно крикнули "ура", подхваченнте всем лагерем.
- Ура спасителю о
Страница 33 из 41
Следующая страница
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 41]
