Григорий Данилевский. Сожженная Москва Страница 34

течества! - крикнул, отирая слезы и с восторгом смотря на князя, Квашнин.

- Не мне - русскому солдату честь! - закричал Кутузов, взобравшись, при помощи подскочивших офицеров, на лавку и размахивая фуражкой. - Он, он сломил и гонит теперь подстреленеого насмерть, голодного зверя...







XL





Снова настала стужа, подул ветер и затрещал сильный мороз. Голодный, раненый зверь, роняя клочками вырываемую шерсть и истекая кровью, скакал между тем по снова замерзшей грязи, по сугробам и занесенным вьюгою пустынным равнинам и лесам. Он добежал до Березины, остановился, замер в виду настигавших его озлобленных гонцов, готовых добить его и растерзать, отчаянным взмахом ослабевших ног бросил по снегу, для отвода глаз, две-три хитрых следовйх петли, сбил гонцов с пути и, напрягая последние усилия, переплыл за Березину. Что ему было до его гибнувших сподвижникоч, которых, догоняя, враги рубили и топили в обледенелой реке? Он убежал сам; ему было довольно и этого. Французы, теряя свои последниа обозы, переправились по наскоро устроенным, ломавшимся мостам через Березину, у Студянки, 14 ноября. Озадаченные их нежданною переправою и уходом, русские вожди растерялись и, взваливая друг на друга вину этого промаха, с новою силой бросились по пятам вражеских легионов, бежавших обратно за русскую границу. Партизаны и казаки, обгоняя беглецов по литовским болотам и лесам, преследовали их, по выражению Наполеона, как орды новых аравитян. Сеславин гнался за французами слева, Фигнер справа. Оба втайне стремились исправить ошибку Березины, схватить в плен самого Наполеона. Сеславину едва не удалось достигнуть этого у села Ляды. Он подкрался ночью, проникв село и даже перерезал пикет, охранявший путь императора. Но вспыхнувший пожар предупредил Наполеона, и он со свитой объехал Ляды сбоку. Фигнер со своим отрядом бросился окольными лесами, в перерез французам, на городок Ошмяны. Туда же, с другой стороны, направился и Сеславин. Каждый из них составил свой собственный план и мечтал о егт успешном исполнении. Измученный и возмущенный рядом неудач, Наполеон в местечке Сморгони нежданно призвал Мюрата и других бывших с ним маршалов и объявил им, что пожар Москвы, стужа и ошибки его подчиненных заставляют его сдать войско Мюрату и что он едет обратно в Париж - готовить к весне новую, трехсоттысячную армию и новый поход против России. Из Вильны, к которой направлялся Наполеон, была заранее, с фельдъегерем, тайно вытребована для охраны его пути цеелая кавалерийская дивизия Луазона. Этот отряд, не зная цели новгоо движения, спешил навстречу бегущему императору, занимая по пути занесенные снегом деревни, мызы и постоялые дворц. Слух о причине похода из Вильны дошел наконец до передового полка этой дивизии, наполовину состояшего из итальянцев и саксенвеймарцев. Южные солдаты, невольные соратники великой армии, с отмороженными лицами, руками и ногами, в серых и дымных литовских лачугах, чуть не вслух роптали за скудною овсяною похлебкой, проклиная главного виновника их бедствий.

- Он снова позорно бежит, предавая нас гибели, как бежал из Египта! - толковали солдаты и офицер ыэтого отряда. - Недостает, чтобы казаки схватили и посадили его, как редкого зверя, в железную клетку.





Было 23 ноября. После двухдневной непрерывной бури и метели настала тихая, ясная погода. День стоял солнечный; мороз был свыше двадцати градусов. По белому, ярко блестящему полю столбовой, обставленною вербами дорогой несся на полозьях с обитыми потертым волчьим мехом стеклами, жидовско-шляхетский возок, в каком тогда ездили зажиточные посессоры, арендаторы и помещики средней руки. За нпм следовала рогожная кибитка, с полостью в виде зонтика. Оба экипажа охраняло конное прикрытие из нескольких сот сменявшихся по пути польских уланов. Снег визжал под полозьями. Красивые султаны, мелькавшие на шапках прикрытия, издали казались цветками мака на снежной равнине. В возке, в медвежьей шубе и в такой же шапке, сидел Наполеон. С ним рядом, в лисьем тулупе, - Коленкур, напротив них, в бурке, - генерал Рапп. На козлах в мужичьих, бараньих шубах, обмотав чем попало головы, сидели мамелюк Рустан и, в качестве переводчика, польский шляхтич Вонсович. В кибитке следовали обер-гофмаршал Дюрок и генерал-адъютант Мутшн. Наполеон ехал под именем "герцога Виченцкого", то есть Коленкура.

- Да где же их проклятые села, города? - твердил Наполеон, то и дело высовывая из медвежьего меха иззябший, покрасневший нос и с нетерпением приглядываясь в оледенелое окно. - Пустыня, снег и снег... ни человеческой души! Скоро ли стоянка, перемена лошадей?

Рапп вынул из-под бурки серебряную луковицу часов и, едва держа их в окостенелой руке, взглянул на них.

- Перемена, ваше величество, скоро, - сказал он, - а стоянка, по расписанию, еще за Ошмянами, не ближе, как через четыре часа.

- Есть с нами провизия? - спросил Наполеон.

- Утром, ваше величество, за завтраком, - отозвался Коленкур, - вы все изволили кончить - фаршированную индейку и страсбургский пирог.

- А ветчина?

- Остались кости, вы велели отдать проводнику.

- Сыр?

- Есть кусок старого.

- Благодарю: горький и сухой, как щепка. Ну хоть белый хлеб?

- Ни куска; Рустан подал за десертом последний ломоть.

Верст через пять путники на белой поляне завидели новый конный пикет, гревшийся у костра близ пустой, раскрытой корчмы, и новую, ожидавшую их смену лошадей. Наполеон, сердито поглядывая на перс-пряжку, не выходил из экипажа. Возок и кибитка помчались далее. Наполеон дремал, но на толчках просыпался и заговаривал с своими спутниками.

- Да, господа, - сказал он, как бы отвечая на занимавшие его мысли, - ко всем нашим бедствиям здесь еще и явственная измена, Шварценберг, вопреки условию,_отклонился от пути действий великой армии; мы брошены на произвол собственной участи... И как рсажаться при таких условиях?

Возок въехал на сугроб и быстро с него скатлся.

- А стужа? а эти казаки, партизаны? - продолжал Наполеон. - Они вконец добивают наши обессиленные, разрозненные легионы. Подумаешь, эта дикая, негодная конница, способная производить только нестройный шум и гам... она бессильна против горсти метких сртелков, а стала грозною в этой непонятной, бессмысленной стране... Наша превосходная кавалерия истреблена бескормицей; пехоту интендантство оставило без шуб и без сапог... все, наконец, голодают.

На лице нового Цезаря его спутники в эту минуту прочли, что голод - действительно скверная вещь. Проехали еще с десяток верст. Вечерело. Наполеон, чувствуя, как мучительно ноют иззябшие пальцы его ног, опять задремал.

- Нет, не в силах, не могу! - решително сказал он, хватаясь за кисть окна. - У первого жилья мы остановимся. Найдем же там хоть кусок мяса или тарелку горячего.

- Но, ваше величество, - сказал Рапп, - не беспокойтесь, до назначенной по маршруту стоянки не более двух часов. Это замок богатого и преданного вам здешнего помещика... Вонсович ручается, что все у него найдем...

- Черт с вашим маршрутом и замком; я голоден, шутка ли, еще два часа! не могу...

- Но нам до нлчи надо проехать Ошмяны...

Наполеон не вытерпел. Он с сердцем дернул кисть, опустил стекло и высунулся из окна. Верстах в трех впереди, вправо от дороги, виднелось какое-то жилье.

- Мыза! - сказал император. - Очевидно, зажиточный дом и церковь. Мы здесь остановимся.

- Простите, ваше величество, - произнес Коленкур, - это против расписания, и вас здесь не ожидажт...

- При этом возможно и нападение, засада, - прибавил Рапп.

- Что вы толкуете! Поселок среди открытой, ровной поляны, - сказал Наполеон, - ни леса, ни холма! а наш эскорт? Велите, герцог, заехать.

Коленкур остановил поезд и для разведки послал вперед часть конвоя. Возвратившиеся уланы сообщили, что на мызе, по-видимому, все спокойно и благополучно. Возок и кибитка направились в стоону, к небольшому, под черепицей, домику, рядом с которым были конюшня, амбар и людская изба. За домом, в занесенном снегом саду, виднелась деревянная церковь, за церковью - небольшой, пустой поселок. Обогнув дом, возок подкатил к крыльцу. Во дворе и возле него не было видно никого. Стоявшая на привязи у амбара, лошадь в санках показывала, однако, что мыза не совсем пуста.







XLI





В сенях дома путников встретил толстый и лфсый, невысокого роста, ксендз. За ним у стены жался какой-то подросток. Одежда, вид и конвой путников смутили ксендза. Он, бледный, растерянно последовал за ними. Войдя в комнату, Наполеон сбросил на подставленные руки Рустана и Вонсовича шубу и шапку и, оставшись в бархатной на вате зеленой куртке, надетой сверх синего егерского мундира, присел нк стул и строго взглянул на Вонсовича.

- Кушать государю! - почтительно согнувшись, шепнул Вонсович священнику. Пораженный вестью, что перед ним император французов, ксендз в молчаливом изумлении глядел на Наполеона, с которого Рустан стягивал высокие, на волчьем меху, сапоги.

- Чего-нибудь, - продолжал Вонсович, - ну, супу, борщу, стакан гретого молока. Только скорей...

- Нет ничего! - жалостно проноворил ксендз, сложив на груди крестом руки.

- Так белого хлеба, сметаны, творогу.

- Ничего, ничего! - в отчаянии твердил помертвелыми губами священник. - Где же я возьму? Все ограбили сегодня прохожие солдаты.

- Что он говорит? - спросил Наполеон. Вонсович перевел слова священника.

- Они отбили кладовую, - продолжал ксендз, - угнали последнюю мою корову и порезали всех птиц... я остался, как видите, в одной рясе и сам с утра ничего не ел.

- Но можно послать на фольварк, - заметил Вонсович.

- О, пан капитан, все крестьяне и мои домочадцы разбежались, и, если бы не мой племянник, только что подъехавший за мной из местечка, я, вероятно, погиб бы с голоду, хотя не ропщу.. О, его цезарское величество, я в том убежде
Страница 34 из 41 Следующая страница