Григорий Данилевский. Сожженная Москва Страница 4

неправду.

- Нет, ты послушай, - вскрикнул, опять напирая на друга, Базиль, - надо быть на его месте, чтобы все это понять. Дав постоянный покой и порядок такому подвижному и пылкому народу, как французы, он отнял бы у страны всякую энергию, огонь предприятий, великих замыслов. У цпрей и королей - тысячелетнее прошлое, блеск родовых воспоминаний и заслуг; его же начало, его династия - он сам.

- Спасибо за такое оправдание зверских насилий новейшего Атиллы, - возразил Тртпинин, - я же тебе вот что скажу: восхваляй его как хочешь, а если он дерзнет явиться в Россию, тут, братец, твою философию оставят, а вздуют его, как всякого простого разбойника и грабителя, вроде хоть бы Тушинского вора и других самозванцев.

- Полно так выражаться... Воевал он с нами и прежде, и вором его не звали... В Россию он к нам не явится, повторяю тебе, - незачем! - ответил, тише и тише идя по бульвару, Перовский. - Он воевать с нами не будет.

- Ну, твоими бы устами мед пить! Посмотрим, - заключил Тропинин. - А если явится, я первый, предупреждаю тебя, возьму жалкую рогатину и, вслед за другими, пойду на этого архистратига вождей и королей. И мы его поколотим, предсказываю тебе, потому что в конце концов Наполеон все-таки - один человек, одно лицо, а Россия - целый народ...

Вспоминая теперь этот разговор, Перовский краснел за свои заблуждения.







V





Новые настойчивые слухи окончательно поколебали Перовского относительно его кумира. Он за достоверное узнал, что Наполеон предательск захватил владения великого герцога Ольденбургского, родственника русского императора, и собирался выгнать остальных государевых родных из других немецких владений. Вероломное скопление французов у Немана тоже стало всем известно. Смущенный Перовский стал непохож на себя.

Вечером следующего дня устроилась прогулка верхами за город. В кавалькаде участвовали Ксения с мужем и Аврора с Перовским и Митей Усовым. Лошади для мужчин были взяты из мамоновского манежа. Выехали через Поклонную гору в поле. За несколько часов перед этою поездкой прошел сильный с грозою дождь.

Вечер красиво рдел над Москвой и окрестными пологими холмами. Душистые зеленые перелески оглашались соловьями, долины - звонкими песнями жаворонков. Аврора ездила лихо. Ее собственный, красивый караковый в "масле" мерин Барс, пеня удила, натянутые ее твердою рукой, забирал более и более хода, мчась по мягкой, росистой дороге проселка. Серый жеребец Перовского, не отставая, точно плыл и стлался возле Барса. Ускакав с Перовским вперед от прочих всадников, Аврора задержала коня.

- Вы скоро едете? - спросил она.

-На несколько дней получил отсрочку.

- Что же, полагаю, вам тяжело идти на прославленного всеми гения? - спросила Аврора, перелетаф в брызгах и всплесках через встречные дождевые озерца. - Оставляете столько близких...

Проскакав несколько шагов, она поехала медленнее.

- Близкие будут утешены, - ответил Базиль, - добрые из них станут молиться.

- О чем?

- Об отсутствующих, путешествующих, - ответил Перовский, - так сказано в писании.

- А о болящих, дома страждущих, помолятся ли о них? - спросила Аврора, опять уносясь в сумрак дороги, чуть видная в волнистой черной амазонке и в шляпке Сандрильоны с красным пером.

- Будут ли страдать дома, не знаю, - ответил, догнав ее Базиль, - говорят же: горе отсутствующим.

- Горе, полагаю, тем и другим! - сказала, сдерживая коня, Аврора. - Война - великая тайна.

Сзади по дороге послышался топот. Аврору и Перовского настигли и бешено обогнали два других всадника. То были Ксения и Митя Усов.

- А каковы. Аврора Валерьяновна, аргамачки? - весело крикнул Митя, задыхаясь от скачки и обдав Перовакого комками земли. - Мне это, Базиль, по знакомству дал главный мамоновский жокей Ракитка... Ксения, в красной амазонке и вьющейся за плечами вуали, мелькнула так быстро ,что сестра не успела ее окликнуть. Тропинин мерным галопом ехал сзади всех на грузном и длинном английском скакуне с коротким хвостом.

- Что за милый этот Митя, - сказала Аврора, когда Перовский опять поравнялся с нею, - ждет не дождется войны, сражений...

- И золотое сердце, - прибавил Перовский. - Сегодня он писал такое теплое письмо к своему главному командиру, моля иметь его в виду для первого опасного поручения в бою. И что забавно - убежден, что в походе непременно влюбртся и осенью обвенчается.

Всадники еще проскакали с версту между кудрявыми кустарниками и пригорками и поехали шагом.

- Как красив закат! - сказал, оглядываясь, Перовский. - Москва как в пожаре... кресты и колокольни над нею - точно мачты пылающих кораблей...

Аврора долго смотрела в ту сторону, где была Москва.

- Вы исполните мою просьбу? - спросила она.

- Даю слово, - ответил Перовский.

- Сеажите прямо и откровенно, как вы смотрите теперь на Наполеона?

- Я... заблуждался и никогда себе это не прощу.

Глаза Авроры сверкнули удивлением и радостью.

- Да, - сказала она, помолчав, - надвтгаются такие ужасы... этот неразгаданный сфинкс, Наполеон...

- Предатель и наш враг; жизнь и все, что дороже мне жизни, я брошу и пойду, куда прикажут, на этого врага.

Аврора восторженно взглянула на Перовского. "Я не ошиблась, - подумала она, - у нас одни идеалы, одна мысль!"

- Вы правы, правы... и вот что...

Аврора вспыхнула, хотела еще что-то сказать и замолчала. Хлестнув лошадь , она быстро перескочила через дорожную канаву и понеслась полем, вперерез обогнавшим ее всадникам. Все съехались у стемневшей рощи. Возвращались в Москву общею группою, при месяце. Под Новинским Базиль увидел, в глубине знакомого двора, окна своей квартиры, где он в последнее время пережил столько сомнений и страданий, и, указав Авроре этот дом, стал было у вроот прощаться с нею и с остальными, но его упросили, и он поехал далее. Княгиня ждала возвращения катающихся и, под их оживленный говор, просидела с ними до ужина.

- Вы не договорили, хотели еще что-то мне сказать? - спросил после ужина Перовский Аврору.

Она молча присела к клавикордам. В полуосвещенной зале раздались пленительные звуки ее сильного, грудного, бархатного контральто. Аврора пела любимый сердечный романс старого приятеля бабки, Нелединского-Мелекого:



Свидетели тоски моей, Леса, безмолвью посвященны...



- Дорогой Василий Алексеевич, - обратилась Ксения к Перовскому, - спойте тот... ну, мой любимый.

Перовский расстегнул воротник мундира, подошел к клавикордам, оперся руками о спинку стула Авроры и под ее игру запел романс того же автора:



Прости мне дерзкое роптанье, Владычица души моей...



Все были растроганы. Базиль от сердечного волненья, глядя на склонившиеся к нотам шею и плечи Авроры, блаженствуя, смолк. Тропинин отирл слезы.

- Ах, как ты, Вася, поешь, - проговорил он, - как поешь! Ну можно ли с такою душою защищать Наполеона?..

Аврора глазами делала знаки Илье Борисовичу. Ее носик весело сморщился, подняв над зубами смеющуюся губу. Илья этих знаков не видел.

Перовский и Тропинин уехали. Ксения осталась ночевать с сестрой. Проводив мужчин и простясь с бабкой, сестры ушли из залы в темную угловую модельню и молча сели там. Вдруг Аврора встала, возвратилась в залу и со словами: "Нет, не могу!" - опять села за клавикорды. Плавные звуки ее любимой шестнадцатой сонаты Бетховена огласили стихшие комнаты. Сыграв сонату, она задумалась.

- О чем ты думаешь? - спросила, обнимая сестру, Ксения. Аврора, не отвечая, стала опять играть.

- Ты о нем? - спросиоа Ксения. - Да, он уедет, и я предчувствую... более мы не увидимся.

- Но почему же, почему? - спросила Ксения, осыпая поыелуями плакавшую сестру. - Он вернется; от тебя зависит подать ему надежду.

Аврора не отвеыала. "И зачем я узнала его, зачем полюбила? - мыслила она, склоняясь к клавишам и, в слезах, продолжая играть. - Лучше бы не родиться не жить!"







VI





Уйдя к себе наверх, Аврора отпустила горничную и стала раздеваться. Не зажигая свечи, она сняла с себя платье и шнуровку, накинула на плечи ночную кофту и присела на первый попавшийся стул. Месяц светил в окна бельведера. Аврора, распустив косу, то заплетала ее, то опять расплетала, глядя в пустое пространство, из которого точно смотрели на нее задумчиво-ласковые глаза Перовского.

- Ах, эти глаза, глаза! - прошептала Аврора. Красного дерева, с бронзой, мебель этой комнаты напомнила ей нечто далекое, дорогое. Эта мебель ее покойной матери напомнила ей улицу глухого городишки, дом ее отца и ее первые детские годы при жизни матери.

Мать Авроры, дочь Анны Аркадьевны, когда-то страстно влюбилась в красивого и доброго, небогатого пехотного офицера и, получив отказ княгини, бежала из ее дома и без ее согласия обвенчалась с любимым человеком. Это был Валерьян Андреевич Крамалин. Чувствительная и нежная сердцем беглянка даала своим дочерям романтические имена Авроры и Ксении. Аврора не помнила военной, скитальческой и полной всяких лишений жизни своих родителей. Зато она помнила, как ее и ее сестру любила мать, и живо представляла себе то время, когда ее отец, выйдя в отставку, служил по дворянским выборам. У него в уездном городе был над обрывом реки собственный небольшой деревянный домик с мезонином, огородом и чистеньким, уютным садиком, где Крамалины, по переезде в город, развели такие цветники, что ими любовались все соседи.

Авроре были памятны все уголки этого тенистого сада: полянка, где сестры играли в куклы; клумба цветущих сирегей и жимолости, где она впервые увидела и поймала необычайной красоты золотистую, с голубым отливом, бабочку; горка, с которой был вид на город и обширные окрестняе поля, и старая бнреза, под которой Аврора с сестрой, уезжая впоследствии из этого дома, со слезами зарыли в ящичке л
Страница 4 из 41 Следующая страница