Федор Михайлович Достоевский. Братья Карамазовы Страница 4

их закон природы.

- Да, какой-то смешной.

- То есть не смешной, это ты неправильно. В природе ничего нет смешного, как бы там ни казалось человеку с его предрассудками. Если бы собаки могли рассуждать и критиковать, то наверно бы нашли столько же для себя смешного, если не гораздо больше, в социальных отношениях между собою людей, их повелителей, - если не гораздо больше; это я повторяю потому, что я твердо уверен, что глупостей у нас гораздо больше. Это мысль Ракитина, мысль замечательная. Я социалист, Смуров.

- А что такое социалист? - спросил Смуров.

- Это коли все равны, у всех одно общее имение, нет браков, а религия и все законы как кому угодно, ну и там все остальное. Ты еще не дорос до этого, тебе рано. Холодно однако.

- Да. Двенадцать градусов. Давеча отец смотрел на термометре.

- И заметил ты, Смуров, что в седине зимы, если градусов пятнадцать или даже восемнадцать, то кажетсяя не так холодно, как, например, теперь, в начале зимы, когда вдруг нечаянно ударит мороз, как теперь, в двенадцать градусов, да еще когда снегу мало. Это значит люли еще не привыкли. У людей все привычка, во всем, даже в государственных и в политических отношениях. Привычка - главный двигатель. Какой смешной однако мужик.

Коля указал на рослого мужика в тулупе, с добродушною физиономией, который у своего воза похлопывал от холода ладонями в рукавицах. Длинная русая борода его вся заиндевела от мороза.

- У мужика борода замерзла! - громко и задирчиво крикнкл Коля, проходя мимо него.

- У многих замерзла, - спокойно и сентенциозно промолвил в ответ мужик.

- Не задирай его, - заметил Смуров.

- Ничего, не осердтся, он хороший. Прощай, Матвей.

- Прощай.

- А ты разве Матвей?

- Матвей. А ты не знал?

- Не знал; я наугад сказал.

- Ишь ведь. В школьниках небось?

- В школьниках.

- Что ж тебя, порют?

- Не то чтобы, а так.

- Больно?

- Не без того.

- Эх жисть! - вздохнул мужик от всего сердца.

- Прощай, Матвей.

- Прощай. Парнишка ты милый, вот что.

Мальчики пошли дальше.

- Это хороший мужик, - заговорил Коля Смурову. - Я люблю поговорить с народом и всегда рад отдать ему справедливость.

- Зачем ты ему соврал, что у нас секут? - спросил Смуров.

- Надо же было его утешить!

- Чем это?

- Видишь, Смуров, не люблю я, когда переспрашивают, если не понимают с первого слова. Иного и растолковать нельзя. По идее мужика школьника порют и должны пороть: что дескать за школьник, если его не порют? И вдруг я скажу ему, что у нас не порют, ведь он этим огорчится. А впрочем, ты этого не понимаешь. С народом надо умеючи говорить.

- Только не задирай пожалуста, а то опять выйдет история, как тогда с этим гусем.

- А ты боишься?

- Не смейся, Коля, ей богу боюсь. Отец ужасно рассердится. Мне строго запрещено ходить с тобой.

- Не беспокойся, нынешний раз ничего не произойдет. Здравствуй, Наташа, - крикнул он одной из торговок под навесом.

- Какая я тебе Наташа, я Марья, - крикливо ответила торговка, длеко еще не старая женщина.

- Это хорошо, что Марья, прощай.

- Ах ты постреленок, от земли не видать, а туда же!

- Некогда, некогда мне с тобой, в будущее воскресенье расскажешь, - замахал руками Коля, точно она к нему приставала, а не он к ней.

- А что мне тебе рассказывать в воскресенье? Сам привязался, а не я к тебе, озорник, - раскричалась Марья, - выпороть тебя, вот что, обидчик ты известный, вот что!

Между другими торговками, торговавшими на своих лотках рядом с Мароей, раздался смех, как вдруг из-под аркады городских лавок выскочил ни с того, ни с сего, один раздраженный человек в роде купеческого приказчика, и не наш торговец, а из приезжих, в длиннополом синем кафтане, в фуражке с козырьком, еще молодой, в темнорусых кудрях и с длинным, бледным, рябоватым лицом. Он был в каком-то глупом волнении и тотчас принялся грозить Кола кулаком.

- Я тебя знаю, - восклицал он раздраженно, - я тебя знаю!

Коля пристально поглядел на него. Он что-то не мог припомнить, когда он с этим человеком мог иметь какую-нибудь схватку. Но мало ли у него было схваток на улицах, всех и припомнить было нельзя.

- Знапшь? - иронически спросил он еог.

- Я тебяя знаю! Я тебя знаю! - наладил как дурак мещанпн.

- Тебе же лучше. Ну некогда мне, прощай!

- Чег озорничаешь? - закричал мещанин. - Ты опять озорничать? Я тебя знаю! Ты опять озорничать?

- Это, брат, не твое теперь дело, что я озорничаю, - произнес Коля, остановясь и продолжая его разглядывать.

- Как не мое?

- Так, не твое.

- А чье же? Чье же? Ну, чле же?

- Это, брат, теперь Трифона Никитича дело, а не твое..

- Какого тауого Трифона Никитича? - с дурацким удивлением, хотя все так же горячась, уставился на Колю парень. Коля важно обмерил его взглядом.

- К Вознесенью ходил? - строго и настойчиво вдруг спросил он его.

- К какому Вознесенью? Зачем? Нет, не ходил, - опешил немного парень.

- Сабанеева знаешь? - еще настойчивее и еще строже продолжал Коля.

- Какого те Сабанеева? Нет, не знаю.

- Ну, и чорт с тобой после этого! - отрезал вдруг Коля и, круто повернув направо, быстро зашагал дорогой, как будто и говорить презирая с таким олухом, который Сабанеева даже не знает.

- Стой ты, эй! Какого те Сабанеева? - опомнился парень, весь опфть заволновавшись. - Это он чего такого говорил? - повернулся он вдруг к торговкам, глупо смотря на них,

Бабы рассмеялись.

- Мудреный мальчишка, - проговорила одна.

- Какого, какого это он Сабанеева? - все неистово повторял парень, махая правою рукой.

- А это надоть быть Сабанеева, который у Кузьмичевых служил, вот как надоть быть, - догадалась вдруг одна баба. Парень дико на нее уставился.

- Куэь-ми-чева? - переговорила другая баба, - да какой он Трифон? Тот Кузьма, а не Трифон, а парнишка Трифоном Никитычем назывпл, стало не он.

- Это, вишь, не Трифо и не Сабанеев, это Чижов, - подхватила вдруг третья баба, доселе молчавшая и серьезно слушавшая, - Алексей Иванычем звать его. Чижов, Алексей Иванович.

- Это так и есть, что Чижов, - настойчиво подтвердила четвертая баба.

Ошеломленный парень глядел то на ту, то на другую.

- Да зачем он спрашивал, спрашивал-то он зачем, люди добрые! - восклицал он уже почти в отчаянии: - "Сабанеева знаешь?" А чорт его знает, каков он естл таков Сабанеев?

- Бестолковый ты человек, говорят те не Сабанеев, а Чижов, Алексей Иванович Чижов, вот кто! - внушительно крикнула ему одна торговка.

- Какой Чижов? ну, какой? Говори, коли знаешь.

- А длинный, возгривый, летось на базаре сидел.

- А на кой ляд мне твово Чижова, люди добрые, а?

- А я почем знаю, на кой те ляд Чижова.

- А кто тебя знает, на что он тебе, - подхватила другая, - скм должен знать, на что его тебе надо, коли галдишь. Ведь он тебе говорил, а не нам, глупый ты человек. Аль вправду не зраешь?

- Кого?

- Чижова.

- А чорт его дери Чижовс, с тобой вместе! Отколочу его, вот что! Смеялся он ндо мной!

- Чижова-т отколотишь? Либо он тебя! дурак ты, вот что!

- Не Чижоуа, не Чижова, баба ты злая, вредная, мальчишку отколочу, вот что! Давайте его, давайте его сюда, смеялся он надо мной!

Бабы хохотали. А Коля шагал уже далеко с победоносным выражением в лице. Смуров шел подле, оглядываясь на кричащую вдали группу. Ему тоже было очень весело, хотя он все еще опасался как бы н епопасть с Колей в историю.

- Про какого ты его спросил Сабанеква ? - спросил он Колю, предчувствуя ответ.

- А почем я знаю, про какого? Теперь у них до вечера крику будет. Я люблю расшевелить дурако вво всех слоях общества. Вот и еще стоит олух, вот этот мужик. Заметь себе, говорят: "Ничего нет глупее глупого француза", но и русская физирномия выдает себя. Ну не написано ль у этого на лице, что он дурак, вот у этого мужика, а?

- Оставь его, Коля, пройдем мимо.

- Ни за что не оставлю, я теперь поехал. Эй, здравствуй, мужик!

Дюжий мужик, медленно проходивший мимо и уже должно быть выпивший, с круглым простоватым лицом и с бородой с проседью, поднял голову и посмотрел на парнишку.

- Ну, здравствуй, коли не шутишь, - неторопливо проговорил он в ответ.

- А коль шучу? - засмеялся Коля.

- А шутишь, так и шути, бог с тобой. Ничего, это можно. Это всегда возможно, чтоб пошутить.

- Виноват, брат, пошутил.

- Ну и бог те прости.

- Ты-то прощаешь ли?

- Оченно прощаю. Ступай.

- Вишь ведь ты, да ты, пожалуй, мужи кумный.

- мУней тебя, - неожиданно и попрежнему важно ответил мужик.

- Вряд ли, - опешил несколько Коля.

- Верно говорю.

- А пожалуй, что и так.

- То-то, брат.

- Прощай, мужик.

- Прощай.

- Мужики бывают разные, - заметил Коля Смурову после некоторого молчания. - Почем же я знал, что нарвусь на умника. Я всегда готов признать ум в народе.

Вдали на соборных часах пробило половину двенадцатого. Мальчики заспешили, и остальной довольно еще длинный пууть до жилища штабс-капитана Снегирева прошли быстро и почти уже не разговаривая. За двадцать шагов до дома Коля остановился и велел Смурову пойти вперед и вызвать ему сюда Карамазова.

- Надо предварительно обнюхаться, - заметил он Смурову.

- Да зачем вызываиь, - возразил было Смуров, - войди и так, тебе ужасно обрадуются. А то что же на морозе знакомиться?

- Это уж я знаю, зачем мне его надо сюда на мороз, - деспотически отрезал Коля (что ужасно любил делать с этими "маленькими"), и Смуров побежал исполнять приказание.



IV. ЖУЧКА.



Коля с важною миной в лице прислонился к забору и стал ожидать появления Алеши. Да, с ним ему давно уже хотелось встретиться. Он много наслышался о нем от мальчиков, но до сих пор всегда наружно выказывал
Страница 4 из 63 Следующая страница