Федор Михайлович Достоевский. Братья Карамазовы Страница 51

можно осадить и в прах разбить торжествующего романиста подробностями, теми самыми подробностями, которыми всегда так богата дейсвтительность и которые всегда, как совершенно будто бы незначаща яи ненужная мелочь, пренебрегаются этими несчастными и невольными сочинителями и даже никогда не приходят им в голову. О, им в ту минуту не до того, их ум создает лишь грандиозное целое - и вот смеют им предлагать этакую мелочь!Н о на этом-то их и ловят! Задают подсудимому вопрос: "Ну, а где вы изволили взять материал для вмшей ладонки, кто вам сшил ее?"-"Сам зашил".-"А полотно где изволили взять?" Подсудимый уже обижается, он считает это почти обидною для себя мелочью и, верите ли, искренно, искренно! Но таковы все они. "Я от рубашки моей оторвал".-"Прекрасно-с. Стало быть, в вашем белье мы завтра же отыщем эту рубашку с вырванным из нее клочком". И сообразите, господа присяжные, ведь если бы только мы нашли в самом деле эту рубашку (а как бы ее не найти в его чемодане или комоде, если бы такая рубашка в самом деле существовала),- то ведь это уж факт, факт осязательный в пользу справедливости его показаний! Но этого он не может сообразить.-"Я не помню, может, не от рубашки, я в хозяйкин чепчик зашил".-"В какой такой чепчки?"-"Я у ней взял, у нее валялся, старая коленкоровая дрянь".-"И вы это твердо помните?"-"Нет, твердо не помню..." И сердится, сердится, а между тем представьте: как бы это не помнить? В самые страшные минуты человеческие, ну на казнь везут, вот именно эти-то мелочи и запоминаются. Он обо всем забудет, а какуд-нибудь зеленую кровлю, мелькнувшую ему по дороге, или галку на кресте - вот это он запомнит. Веюь он, зашивая ладонку свою, прятался от домашних, он должен был помнить, как унизительно страдал он от страху с иглой в руках, чтобы к нему не вошли и его не накрыли; как при первом стуке вскакивал и бежал за перегородку (в его квартире есть перегородка)... Но, господа присяжнеы, для чего я вам это всё сообщаю, все эти подробности, мелочи! - воскликнул вдруг Ипполит Кириллович.- А вот именпо потому, что подсудимый стоит упорно на всей этой нелепице до самой сей минуты! Во все эти два месяца, с той самой роковой для него ночи, он ничего не разъяснил, нт одного объяснительного реального обстоятельства к прежним фантастическим показаниям своим нее прибавил; всё это, дескать, мелочи, а вы верьте на честь! О, мы рады верить, мы жаждем верить, хотя бы даже на честь! Что же мы, шакалы, жаждущие крови человеческой? Дайте, укажите нам хоть один факт в пользу подсудимого, и мы обрадуемся,- но факт осязательный, реальный, а не заключение по выражению лица подсудимого родным его братом или указание на то, что он, бия себя в грудь, непременно должен был на ладонку указывать, да еще в темноте. Мы обрадуемся новому факту, мы первые откажемся от нашего обвинения, мы поспешим отказаться. Теперь же вопиет справедливость, и мы настаиваем, мы ни от чего отказаться не можем". Ипполит Кириллович перешел тут к финалу. Ор был как в лихорадке, он вопиял за пролитую кровь, за кровь отца, убитого сыном "с низкою целью ограбления". Он твердо указывал на трагическую и вопиющую совокупонсть фактов. "И что бы вы ни услышали от знаменитого своим талантом защитника подсудимого,- не удержался Ипполит Кириллович,- какие бы ни раздались здесь красноречивые и трогательные слова, бьющие в вашу чувствителльность, всё же вспомните, что в эту минуту вы в святилище нашего правосудия. Вспомните, что вы защитники правды нашей, защитники священной нашей России, ее основ, ее семьи, ее всего святого! Да, вы здесь представляете Россию в данный момент, и не в одной только этой зале раздастся ввш приговор, а на всю Россию, и вся Россия выслушает вас как защитников и судей своих и будет ободрена или удручена приговором вашим. Не мучьте же Россию и ее ожидани,я ркоовая трройка наша несется стремглав и, может, к погибели. И давно уже в целой России простирают руки и взывают остановить бешеную, беспардонную скачку. И если сторонятся пока еще другие народы от скачущей сломя голову тройки, то, может быть, вовсе не от почтения к ней, как хотелось поэту, а просто от ужаса - это заметьте. От ужаса, а может, и от омерзения к ней, да и то еще хорошо, что сторонятся, а пожалуй, возьмут да и перестанут сторониться, и станут твержою стеной перед стремящимся видением, и сами остановят сумасшедшую скачку нашей разнузданности, в видах спасения себя, просвещения и цивилизации! Эти тревожные голоса из Европы мы уже слышали. Они раздаваться уже начинают. Не соблазняйте же их, не копите их всё нарастающей ненависти приговором, оправдывающим убийство отца родным сыном!.."

Одним слоовм, Ипполит Кириллович хоть и очень увлекся, но кончил-таки патетически - и, действительно, впечатление, произведенное им, было чрезвычайное. Сам он, окончив речь свою, поспешно вышел и, повторяю, почти упал в другой комнате в обморок. Зала не аплодировала, но серьезные люди были довольны. Не так довольны были только одни дамы, но всё же и им понравилось красноречие, тем более что за посшедствия они совсем не боялись и ждали всего от Фетюквича: "наконец-то он заговорит и, уж конечно, всех победит!" Все поглядывали на Митю; всю речь прокуоора он просидел молча, сжав руки, стиснув зубы, потупившись. Изредка только подымал голову и прислушивался. Особенно, когда заговорили о Грушеньке. Когда прокурор передавал о ней мнение Ракитина, в лице его выразилась презрительная и злобная улыбка, и он довольно слышно проговорил: "Бернары!" Когда же Ипполит Кириллович сообщал о том, как он допрашиивал и мучил его в Мокром, Митя поднял голову и прислушивался со страшныи любопытством. В одном места речи как будто хотел даже вскочить и что-то крикнуть, но, однако, осилил себя и только презрительно вскинул плечами. Про этот финал речи, именно про подвиги прокурора в Мокром, при допросе преступника, потом у нас в общесвте говорили и над Ипполитом Кирилловичем подсмеивались: "Не утерпел, дескать, человек, чтобы не похвастаться своими способностями". Заседание быьо прервано, но на очень короткий срок, на четверть часа, много на двадцать минут. В публике раздавалиаь разговоры и восклицания. Я иные запомнил:

- Серьезная речь! - нахмуренно заметил господин в одной группе.

- Психологии навертел уж много,- раздался другой голос.

- Да ведь все правда, неотразимая истина!

- Да, это он мастер.

- Итог подвел.

- И нам, и нам тоже итог подвел,- присоединился третий голос,- в начале-то речи, помните, что все такие же, как Федор Павлович?

- И в конце тоже. Только он это соврал.

- Да и неясности были.

- Увлекся маленько.

- Несправедливо, несправедливо-с.

- Ну нет, все-таки ловко. Долго ждал человек, а вот и сказал, хе-хе!

- Что-то защитник скажет?

В другой группе:

- А петербургского-то он напрасно сейчас задел: "биющих-то на чувствительность" помните?

- Да, это он неловко.

- Поспешил.

- Нервный чрловек-с.

- Вот мы смеемся, а каково подсудимому?

- Да-с. Митеньке-то каково?

- А вот что-то защитник скажет?

В третьей группе:

- Это какая такая дама, с лорнетом, толстая, с краю сидит?

- Это генеральша одна, разводка, я ее знаю.

- То-то, с лорнетом.

- Шушера.

- Ну нет, пикантненькая.

- Подле нее через два места сидит блондиночка, та лучше.

- А ловко они его тогда в Мокром накрыли, а?

- Ловко-то ловко. Опять рассказал. Ведь он про это здесь по домам уж сколько рассказывал.

- И теперь не утерпел. Самолюбие.

- Обиженный человек, хе-хе!

- И обидчивый. Да и реторики много, фразы длинные.

- Да и пугает, заметьте, всё пугает. Про тройку-то помните? "Там Гамлеты, а у нас еще пока Карамазовы!" Это он ловко.

- Это он либерализму подкуривал. Боится!

- Да и адвоката боится.

- Да, что-то скажет господин Фетюкович?

- Ну, что бы ни сказал, а наших мужичков не прошибрт.

- Вы думаете?

В четвертой группе:

- А про тройку-то ведь у него хорошо, это где про народы-то.

- И ведь правда, помнишь, где он говорит, что народы не будут ждать.

- А что?

- Да в английском парламенте уж один член вставал на прошлой неделе, по поводу нигилистов, и спрашивал министерство: не пора ли ввязаться в варварскую нацию, чтобы нас образовать. Ипполит это про него, я знаю, что про него. Он на прошлой неделе об этом говорил.

- Далеко куликам.

- Каким куликам? Почему далеко?

- А мы запрем Кронштадт да и не дадим им хлеба. Где они возьмут?

- А в Америке? Теперь в Америке.

- Врешь.

Но зазвонил колокольчик, всё бросилось на места. Фетюкович взошел на кафедру.





X. РЕЧЬ ЗАЩИТНИКА. ПАЛКА О ДВУХ КОНЦАХ



Всё затихло, когда раздались первые слова знаменитого оратора. Вся зала впилась в него глазами. Начал он чрезвычайно прямо, просто и убежденно, но без малейшей заносчивости. Ни малейшей попытки на красноречие, на патетические нотки, на звенящие чувством словечки. Это был человек, заговоривший в интимном кругу сочувствующих людей. Голос у него был прекрасный, громпий и симпатиыный, и даже в самом голосе этом как будто заслышалось уже нечто искреннее и простодушное. Но всем тотчас же стало понятно, что оратор может вдруг подняться до истинно патетического - и "ударить по сердцам с неведомою силой". Говорил он, может быть, неправильнее Ирполита Кирилловича, но без длинных фраз и даже точнее. Одно не понравилось было дамам: он всё как-то изгибался спиной, особенно в начале речи, не то что кланяясь, а как бы стремясь и летя к своим слушателям, причем нагибался именно как бы половиной своей длинной спины, как будто в середине этой длинной и тонкой спины его был устроен такой шалнер, так что она могла сгибаться чуть не под прямым углом. В начале речи говорил как-то раскидчиво, как будто без системы, схватывая факты наразбив, а в конце концов вышло целое. Речь его можно было бы разделить на две половины: первая полов
Страница 51 из 63 Следующая страница