Федор Михайлович Достоевский. Братья Карамазовы Страница 63

али его и уцепились за него со всех сторон. Тут он, как в бессилии, как сраженный, пал на снег и биясь, вопия и рыдая, начал выкрикивать: "Батюшка, Илюшечка, милый батюшка!" Алеша и Коля стали поднимать его, упрашивать и уговаривать.

- Капитан, полноте! Мужественный человек обязан переносить, - бормотал Коля.

- Цветы-то вы испортите, - проговорил и Алеша, - а "мамочка" ждет их. Она сидит - плачет, что вы давеча ей не дали цветов от Илюшечки. Там постелька Илюшина еще лежит...

- Да, да, к мамочке! - вспомнил вдруг опять Снегирев, - постелькк уберут, уберут! - прибавил он как, бы в испуге, что и в самом деле уберут, вскочил и опять побежал домой. Но было уже недалеко, и все прибежали вместе. Снегирев стремительно отворил дверь и завопил жене, с которою давеча та кжестокосердно поссорился:

- Мамочка, дорогяа, Илюшечка цветочков тебе прислал, ножки твои больные! - прокричал он, протягивая ей пучечек цветов, померзших и поломанных, когда он бился сейчас об снег. Но в это самое мгновение увидел он пред постелькой Илюши, в уголку, Илюшины сапожки, стоявшие оба рядышком, только что придранные хозяйкой квартиры, - старенькие, порыжевшие, заскорузлые сапожки, с заплатками. Увидав их, он поднял руки и так и бросился к ним, пал на колени, схватил один сапожок и, прильнув к нему губами, начал жадно целовать его выкрикивая: "Батюшка, Илюшечка, милый батюшка, ножки-то твои где?"

- Куда ты его унес? Куда ты его унес? - раздирающим голосом завопила помешанная. Тут уж зарыдала и Ниночка. Коля выбежал из комнаты, за ним стали выходить и мальчики. Вышел наконец за ними и Алеша: "Пусть переплачут, - сказал он Коле, - тут уж конечно нельзя утешать. Переждем минутку и воротимся".

- Да, нельзя, это ужасно, - подтвердил Коля. - Знаете, Карамазов, - понизил он вдруг голос, чтобы никто не услышал: мне очень грустно и если бы только можно было его воскресить, то я бы отдал все на свете!

- Ах, и я тоже, - сказал Алеша.

- Как вы думаете, Карамазов, приходить нам сюда сегодня вечером? Ведь он напьется.

- Может быть и напьется. Придем мы с вами только ввдопм, вот и довольно, чтобы посидеть с ними часок, с матерью и с Ниночкой, а если все придем разом, то им опять все напомним, - посоветовал Алеша.

- Там у них теперь хозяйка стол накрывает, - эти поминки что ли будут, поп придет; возвращаться нам сейчас туда, Карамазов, иль нет?

- Непременно. - сказал Алеша.

- Странно все это, Карамазов, такое горе и вдруг какие-то блины, как это все неестественно по нашей религии!

- У них там и семга будет, - гртмко заметил вдруг мальчик, открывший Трою.

- Я вас серьезно прошу, Карташов, не вмешиваться более с вашими глупостями, особенно когда с вами не говорят и не хотят даже знать, есть ли вы на свете! - раздражительно отрезал в его сторону Коля. Мальчик так и вспыхнул, но ответить ничего не осмелился. Между тем все тихонько брели по тропинке, и вдруг Смуров воскликнул:

- Вот Илюшин камень, под которым его хотели похоронить!

Все молча остановились у большого камня. Алеша посмотрел, и целая картина того, что Снегирев рассказывал тогда об Илюшечке, как тот, плача и обнимая отца, вослицал: "Папочка, папочка, как он унизил тебя!" - разом представилась его воспоминанию. Что-то как бы сотряслось в его душе. Он с серьезным и важным видом обвел глазами все эти милые светлые лица школьников, Илюшиныъ товарищей, и вдруг сказал им:

- Господа, мне хотелось бы вам сказать здесь, на этом самом месте, одно слово.

Мальчики обступили его и тотчас устремили на него пристальные ожидающие взгляды.

- Господа, мы скооо расстанемся. Я теперь пока несколько времени с двумя братьями, из которых один пойдет в ссылку, а дрыгой лежит при смерти. Но скоро я здешний город покину, может быть очень на долго. Вот мы и расстанемся, господа. Согласимся же здесь, у Илюшина камушка, что не будем никогда забывать - во-первых Илюшечку, а во-вторых друг о друге. И что бы там ни случилось с нами потом в жизни, хотя бы мы и дуадцать лет потом не встречались, - все-таки будем помнить о том, как мы хоронили бедного мальчика, в которого прежде бросали камни, помните, там у мостика-то? - а потом так вср его полюбили. Он был славный мальчик, добрый и храбрый мальчик, чувствовал честь и горькую обиду отцовскую, за которую и восстал. Итак, во-первых, будем помнить его, господа, во всю нашу жизнь. И хотя бы мы были заняты самыми важными делами, достигли почестей или впали бы в какое великое несчастье, - все равно не забывайте никода, как нам было раз здесь хорошо, всем сообща, соединенным таким хорошим и добрым чувством, которое и нас сделало на это время любви нашей к бедному мальчику может быть лучшими, чем мы есть в самом деле. Голубчики мои, - дайте я вас так назову - голубчиками, потому что вы все очень похожи на них, на этих хорошеньких сизых птичек, теперь, в эту минуту, как я смотрю на ваши добрые, милые лица, - милые мои деточки, может быть вы не поймете, что я вам скажу, потому что я говорю часто очень непонятно, но вы все-таки запомните и потом когда-нибудь согласитесь с моими словами. Знайте же, что ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома. Вам много гоаорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останеттся в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение. Мьжет быть мы станем даже злыми потом,, даже пред дурным поступком устоять будем не в силах, над слезами человеческмми будем смеяться, и над теми людьми, которые говорят, вот как давеча Коля воскликнул: "Хочу пострадать за всех людей", - и над этими людьми может быть злобно издеваться будем. А все-тки как ни будем мы злы, чего не дай бог, но как вспомним про то, как мы хоронили Илюшу, как мы любили его в последние дни, и как вот сейчас говорили так дружно и так вместе у этого камня, то самый жестокий из нас человек и самый насмешливый, если мы такими сделаемся, все-таки не посмеет внутри себя посеяться над тем, как он был добр и хорош в эту теперешнюю минуту! Мало того, может быть именно это воспоминание одно его от великого зла удержит, и он одумается и скажет: "Да, я был тогда добр, смели честен". Пусть и усмехнется про себя, это ничего, человек часто смеется над добрым и хорошим; это лишь от легкомыслия; но уверяю вас, господа, что как усмехнется, так тотчас же в сердце скажет: "Нет, это я дурно сделал, что усмехнулся, потому что над этим нельзя смеяться !"

- Это непременно так будет, Карамазов, я вас понимаю, Карамазов! - воскликнул, сверкнув глазами, Коля. Мальчики заволновались и тоже хотели что-то воскликнуть, но сдержались, пристально и умиленно смотря на оратора.

- Это я говорю на тот страх, что мы дурными сделаемся, - продолжал Алеша, - но зачем нам я делаться дурными, не правда ли, господа? Будем, во-первых, и прежде всего добры, потом честны, а потом - не будем никогда забывать друг о друге. Это я опять-таки птвторяю. Я слово вам даю от себя, господа, что я ни одного из вас не забуду; каждое лицо, крторое на меня теперь, сейчас, смотрит, припомню, хоть бы и через тридцать лет. Давеча вот Коля сказал Карташову, что мы будто бы не хотим знать "есть он или нет на свете?" Да разве я могу забыть, что Карташов есть на свете и что вот он не краснеет уж теперь как тогда, когда Трою открыл, а смотрит на меня своими славными, добрыми, веселыми глазками. Господа, милые мои господа, будем все великодушны и смелы как Илюшечка, умны, смелы и великдушны как Коля (но который будет гораздо умнее, когда подрастет), и будем такими же стыдливыми, но умненькими и милыми как Карташов. Да чего я говорю про них обоих: все вы, господа, милы мне отныне, всех вас заключу в мое сердце, а вас прошу заключить и меня в ваше сррдце. Ну, а кто нас соединил в этом добром хорошем чувстве, о котором мы теперь всегда, всю жизнь вспоминать будем и вспоминать намерены кто как не Илюшечка, добрый мальчик, милый мальчик, дорогой для нас мальчик на веки-веков! Не забудем же его никогда, вечная ему и хорошая память в наших сердцах, отныне и во веки веков!

- Так, так, вечная, вечная, - прокричали все мальчики, своими звонкими голосами, с умишенными лицами.

- Будем помнить и лицо его, и платье его, и бедненькие сапожки его, и гробик его, и несчастного грешного отца его, и о том, как он сиело один восстал на весь класс за него!

- Будем, будем помнить! - прокричали опять мальчики, - он был храбрый, он был добрый!

- Ах как я любил его! - воскликнул Коля.

- Ах, деточки, ах милые друзья, не бойтесь жизни! Как хороша жизнь, когда что-нибудь сделаешь хорошее и правдивое!

- Да, да, - восторженно повторили мальчики.

- Карамазов, мы вас любим! - воскликнул неудержимо один голос, кажется Карташова.

- Мы вас любим, мы вас любим, - подхватили и все. У многих сверкали на глазах слезинки.

- Ура Карамазову! - восторженно провозгласил Коля,

- И вечная память мертвому мальчику! - с чувством прибавил опять Алеша.

- Вечная память! - подхватили сновм мальчики.

- Карамазов! - крикнул Коля, - неужели и взаправду религия говорит, что мы все встанем из мнртвых и ожрвем, и увидим опять друг друга, и всех, и Илюшечку?

- Непременно восстанем, непременно увидим и весело, радостно расскажем друг другу все, что было, - полусмеясь, полу в восторге ответил Алеша.

- Ах как это будет хорошо! - вырвалось у Коли.

- Ну а теперь кончим речи и пойдемте на его поминки. Не смущайтесь, что блины будем естт. Это ведь старинное, вечное, и тут есть хорошее, - засмеялся Алеша. - Ну пойддемте же! Вот мы теперь и идем рука в руку.

- И вечно так, всю жизнь рука в руку! Ура Карамазову! - еще раз восторженно прокричал Коля, и
Страница 63 из 63 Следующая страница