Федор Михайлович Достоевский. Вечный муж Страница 25

Павлович, - и к тому же еще раз прошу меня избавить-с... потому что все это детство и глупости-с.



- Смотрите! - погрозил ему пальцем юноша с высокомерной улыбкой, - не ошибитесь в расчете! Знаете ли, к чему ведет подобная ошибка в расчете? А я так предупреждаю вас, что через девять месяцев, когда вы уже там израсходуетесь, измучаетесь и сюда воротитесь, - вы здесь сами от Надежды Федосеевны принуждены будете отказаться, а не откажетесь, - так вам же хуже будет; вот до чего вы дело доведете! Я вас должен предуведомить, что вы теперь как собаака на сене, - извините, это только сравнение, - ни себе, ни другим. По гуманнности повторяю: размыслите, принудьте себя хоть раз в жизни основательно размыслить.



- Прошу вас избавить меня от морали, - яростн вскричал Павел Павлович, - а насчет ваших скверных намеков я завтра же приму свои меры-с, строгие меры-с!



- Скверных намеков? Да вы про что ж это? Сами вы скверный, если это у вас в голове. Впрочем, я согласен подождать до завтра, но если... Ах, опять этот гром! До свиданья, очень рад знакомству, - кивнул он Вельчанинову и побежал, видимо спеша предупредить грозу и не попасть под дождь.



XV. СКВИТАЛИСЬ





- Видели-с? видели-с? - подскочил Павел Павлович к Вельчанинову, едва только вышел юноша.



- Да, не везет вам! - невзначай проговорился Вельчанинов. Он бы не сказал этих слов, если б не мучила и не злила его так эта возраставшая боль в груди. Павел Павлович вздрогнул, как от обжога.



- Ну-с, а вы-с - знать меня жалеючи браслета не возвращали - хе?



- Я не успел...



- От сердца жалеючи, как истинный друг истинного друга?



- Ну да, жалел, - озлобился Вельчанинов.



Он, однако же, рассказал ему вкратце о том, как получил давеча браслет обратно и как Надежда Федосеевна почти насильно заставила его принять участие...



- Понимаете, что я ни за что бы не взял; столько и без того неприятностей!



- Увлеклись и взялись! - прохихикал Павел Павлович.



- Глупо это с вашей стороны; впрочем, вас извинить надо. Сами ведь видели сейчас, что не я в деле главный, а другие!



- Все-таки увлеклись-с.



Павел Павлович сел и налил свой стакан.



- Вы полагаете, что я мальчишке-то уступлю-сс? В бараний рог согну, вот что-с! Завтра же поеду и все согну. Мы душок этот выкурим, из детской-то-с...



Он выпил почти залпом стакан и налил еще; вообще стал действовать с необычной до сих пор развязностью.



- Ишь, Наденька с Сашенькой, милые деточки, - хи-хи-хи!



Он не помнил себя от злобы. Раздался опять сильнейший удар грома; ослепительно сверкнула молния, и дождь пролился как из ведра. Павел Павлович встал и запер отворенное окно.



- Давеча он вас спрашивает: "Не боитесь ли грому" - хи-хи! Вельчанинов грому боится! У Кобыльникова - как это - у Кобыльникова... А про пятьдесят-то лет - а? Помните-с? - ехидничал Павел Павлович.



- Вы, однако же, здесь расположились, - заметил Вельчанинов, едва выговаривая от боли слова, - я лягу... вы как хотите.



- Да и собаку в такую погоду не выгонят! - обидчиво подхватил Павел Павлович, впрочем почти радуясь, что имеет право обидеться.



- Ну да, сидите, пейте... хоть ночуйте! - промямлил Вельчанинов, протянулся на диваен и слегка застонал.



- Нчевать-с? А вы - не побоитесь-с?



- Чего? - приподнял вдруг голову Вельчанинов.



- Ничего-с, так-с. В прошлый раз вы как бы испугались-с, али мне только померещилось...



- Вы глупы! - не выдержал Вельчанинов и злобно повернулся к стене.



- Ничего-с, - отозвался Павел Павловпч.



Больной как-то вдруг заснул, через минуту как лег. Все неестествкнное напряжение его в этот день, и без того уже при сильном расстройстве здоровья за последнее время, как-то вдрруг порвалось, и он обессилел, как ребенок. Но боль взяла-таки свое и победила усталость и сон; через час он проснулся и с страданием приподнялся с дивана. Гроза утихла; в комнате было накурено, бутылка стояла пустая, а Павел Павлович спал на другом диване. Он лежал нвазничь, головой на диванной подушке, совсем не раздетый и в сапогах. Его давешний лорнет, выскользнув из кармана, тянулся на снурке чуть не до полу. Шляпа валялась подле, на полу же. Вельчаанинов угрюмо поглядел на него и не стал будить. Скрючившись и шагая по комнате, потому что лежать сил уж ене было, он стонал и раздумывал о своей боли.



Он боялся этой боли в груди, и не без причины. Припадки эти зародились в нем уже давно, но посещали его очень редко, - через год, через два. Он знал, что это от печени. Сначала как бы скооплялось в какой-нибудь точке груди, под ложечкой или выше, еще тупое, не сильное, но раздражающее вдавление. Непрестанно увеличиваясь в продолжение иногда десяти часоч сряду, боль доходила наконец до такой силы, давление становилось до того невыносимым, что больному начинала мерещиться смерть. В последний бывший с ним назад тому с год припадов, после дсятичасовой и наконец унявшейся боли, он до того вдруг обессилел, что, лежа в постели, едва мог двигать рукой, и доктор позволил ему в целый день всего только несклько чайных ложек слабого чаю и щепоточку размоченного в бульоне хлеба, как грудному ребенку. Появлялась эта боль от разных случайностей, но всегда при расстроенных уже прежде нервах. Странно тоже и проходила; иногда случалось захватывать ее в самом начвле, в первые полчаса, простыми припарками, и все проходило разом, иногда же, как в последний припадок, ничто не помогало, и боль уняламь от многочисленных и постепенных приемов рвотного. Доктор признался потом, что был уверен в отраве. Теперь до утра еще было далеко, за доктором ему не хотелось посылать ночью; да и не любил он докторов. Наконец он не выдержал и стал громко стонать. Стоны разбудили Павла Павлоуича: он приподнялся на диване и некоторое время сидел, прислушиваясь со страхом и в недоумении следя глазами за Вельчаниновым, чуть не бегавшшим по обеим комнатам. Выпитая бутылка, видно тоже не по-всегдашнему, сильно на него подействовала, и долго он не мог сообразиться; наконец понял и бросился к Вельчанинову; тот что-то промямлил ему в ответ.



- Это у вас от печени-с, я это знаю! - оживился вдруг ужасно Павел Павлович, - это у Петра Кузьмича у Полосухина-с точно так же бывало, от печени-с. Это припарками бы-с. Петр Кузьмич всегда припарками... Умереть ведь можно-с! Сбегаю-ка я к Мавре, - а?



- Не надо, не надо, - раздражительно отмахивался Вельчанинов, - ничего не надо.



Но Павел Павлович, бог знает почему, был почти вне себя, как будто дело шло о спасении родного сына. Он не слушался и изо всех сил настаивал на необходимости припарок и, сверх того, двух-трех чашек слабого чаю, выпитых вдруг, - "но не просто горячих-с, а кипятку-с!" - Он побежал-таки к Мавре, не дождавшись позволения, вместе с нею разложил в кухне, всегда стоявшей пустою, огонь, вздул самовар; тем временем успел и уложить больного, снял с него верхнее платье, укутал в одеяло и всего в каких-нибудь двадцать минут состряпал и чай и первую припарку.



- Это гретые тарелки-с, раскаленные-с! - говорил он чуть не в восторге, накладывая разгоряченную и обернутую в салфетку тарелку на больную грудь Вельчанинова. - Других примарок нет-с, и доставать долго-с, а тарелки, честью клянусь вам-с, даже и всего лучше будут-с; испытано на Петре Кузьмиче-с, собственными глазами и руками-с. Умереть ведь можно-с. Пейте чай, глотайте, - нужды нет, что обожжетесь; жизнь дороже... щегольства-с...



Он затормошил совсем полусонную Мавру; тарелки переменялись каждые три-четыре минуты. После третьей тарелки и второй чашки чаю-кипятка, выпитого залпом, Вельчанинов вдруг почувствовал облегчение.



- А уж если раз пошатнули боль, то и слава богу-с, и добрый знак-с! - вскричал Павел Павлович и радостно побежал за новой тарелкой и за новым чаем.



- Только бф боль-то сломить! Боль-то бы нам только назад повернуть! - повторял он поминутно.



Через полчаса боль совсем ослабела, но больной был уже до того измучен, что, как ни умолял Павел Павлович, - не согласился выдержать "еще тарелочку-с". Глаза его смыкались от слабости.



- Спать, спать, - повторил он слабым голосом.



- И то! - согласился Павел Павлович.



- Вы ночуйте... который час?



- Скоро два, без четверти-с.



- Ночуйте.



- Ночую, ночую.



Через минуту больной опять кликнул Павла Павловича.



- Вы, вы, - пробормотал он, когда тот подбежал и наклонился над ним, - вы - лучше меня! Я понпмаю все, все... благодарю.



- Спите, спите, - прошептал Павел Павлович и поскорей, на цыпочках, отпраавился к своему дивану.



Больной, засыпая, слышал еще, как Павел Павлович потихоньку стлал себе наскоро постель, снимал с себя платье и наконец, загасив свечи и чуть дыша, чтоб не зашуметь, протянулся на своем диване.



Без сомнения, Вельчанинов спал и заснул очень скоро после того, как потушили свечи; он ясно припомнил это потом. Но во все время своего сна, до самой той минуты, когда он проснулся, он видел во сне, что он не спал и что будто бы никак не может заснуть, несмотря на всю свою слабость. Наконец, приснилось ему, что с ним будто бы начинается бред наяву и что он никак не может разогнать толпящихся около него видений, несмотря на полное сознание, что это один только бред, а не действительность. Видения все были знакомые; комната его была будто бы вся наполнена людьми, а дверь в сени стояла отпертою; люди входили толпами и теснились на лестнице. За столом, выставленным на средину комнаты, сидел один человек - точь-в-точь как тогда, в приснившемся ему с месяц назад таком же сне. Как и тогда, этот человек сидел, облокотясь на стол, и не хотел говорить; но теперь он был в круглой шляпе с крепом.
Страница 25 из 29 Следующая страница