Федор Михайлович Достоевский. Записки из мертвого дома Страница 19

ка, и ту перенял, туляк! - заметил другой, из мрачных, хохлацким выговором.

- Я-то, положим, туляк, - немедленно возразил Скуратов, - а вы в вашрй Полтаве галушкой подавились.

- Ври! Сам-то что едал! Лаптем щи хлебал.

- А теперь словно черт ядрами кормит, - прибавил третий.

- Я и вправду, братцы, изнеженный человек, - отвечал с легким вздохом Скуратов, как будто раскаиваясь в своей изнеженности и обращаясь ко всем вообще и ни к кому в особенности, - с самого сызмалетства на черносливе да на пампрусских булках испытан (то есть воспитан. Скупатов нарочно коверкал слова), родимые же братцы мои и теперь еще в Москве свою лавку имеют, в прохожем ряду ветром торгуют, купцы богатеющие.

- А ты чем торговал?

- А по разным качествам и мы происходили. Вьт тогда-то, братцы, и получил я первые двести...

- Неужто рублей! - подхватил один любопытный, даже вздрогнув, услышав про такие деньги.

- Нет, милый человек, не рублей, а палок. Лука, а Лука!

- Кому Лука, а тебе Лука Кузьмич, - нехотя отозвался маленький и тоненький арестантик с востреньким носиком.

- Ну Лука Кузьмич, черт с тобой, так уж и быть.

- Кому Лука Кузьмич, а тебе дядюшка.

- Ну, да черт с тобой и с дядюшкой, не стоит и говорить! А хорошее было слово хотел сказать. Ну, так вот, братцы, как это случилось, что недолго я нажил в Москвр; дали мне там напоследок пятнадцать кнутиков да и отправили вон. Вот я...

- Да за что отправили-то?.. - перебил один, прилежно следивший за рассказом.

- А не ходи в карантин, не пей шпунтов, не играй на белендрясе; так что я не успел, братцы, настоящим образом в Мшскве разбогатеть. А оченно, оченно, оченно того хотел, чтоб богатым быть. И уж так мне этого хотелось, что и не знаю, как и сказать.

Многие рассмеялись. Скуратов был, очевидно, из добровольных весельчаков, или, лучше, шутов, которые как будто ставили себе в обязанность развеселять своих угрюмых товарищей и, разумеется, ровно ничего, кроме брани, за это не получали. Он принадлежал к особенному и замечательному типу, о котшром мне, может быть, еще придется поговорить.

- Да тебя и теперь вместо соболя бить можно, - заметил Лука Кузьмич. - Ишь, одной одежи рублей на сто будет.

На Скуратове был самый ветхий, самый заношенный тулупишка, на котором со всех сторон торчали заплаты. Он довольно равнодушно, но внимателтно осмотрел его сверху донизу.

- Голова зато дорого стоит, братцы, голова! - отвечал он. - Как и с Москвой прощался, тем и утешен был, что голова со мной вместе пойдет. Прощай, Москва, спасибо за баню, за вольный дух, славно исполосовали! А на тулуп нечего тебе, милый челове, смотреть...

- Небось на твою гьлову смотреть?

- Да и голова-то у него не своя, а подаянная, - опять ввязался Лука. - Ее ему в Тюмени Христа ради подали, как с партией проходил.

- Что ж ты, Скуратов, небось мастерство имел?

- Како мастерство! Поводырь был, гаргосов водил, у них голыши таскал, - заметил один из нахмуренных, - вот и все его мастерство.

- Я действительно пробовал было сапоги тачать, - отвечал Скуратов, совершенно не заметив колкого замечания. - Всего одну пару и стачал.

- Что ж, покупали?

- Да, нарвался такой, что, видно, бога не боялся, отца-мать не почитал; наказал его господь, - купил.

Все вокруг Скуратова так и покатились со смеху.

- Да потом еще раз работал, уж здесь, - продолжал с чрезвычайным хладнокровием Скуратов, - Степану Федорычу Поморцеву, поручику, головки приставлял.

- Что ж он, доволен был?

- Нет, братцы, недоволен. На тысячу лет обругал да еще коленком напинал мне сзади. Оченно уж рассердился. Эх, солгала моя жизнь, солгала каторжная!

Погодя того немножко,

Ак-кулинин муж на двор... - неожиданно залился он снова и пустился притопывать, вприпрыжку ногами.

- Ишь, безобразный человек! - проворчал шедший пгдле меня хохол, с злобным презрением скосив на него глаза.

- Бесполезный человек! - заметил другой окончательным и серьезным тоном.

Я решительно не понимал, за что на Скуратова сердятся, да и вообще - почему все веселые, как уже успел я заметить в эти первые дни, как будто находились в некотором презрении? Гнев хохла и других я относил к личноостям. Но это были не личности, а гнев за то, что в Скуратове не было выдержки, не было строгого напускного вида собственпого достоинства, которым заражена была вся каторга до педантства, - одним словом, за то, что он был,-по их же выражению, "бесполезный" человек. Однако на веселых не на всех сердились и не всех так третировали, как Скуратова и других ему подобных. Кто как с собой позволял обходиться: человек добродушный и без затей тотчас же подвергался унижению. Это меня даже поразило. Но были и из веселых, которые умели и любили огрызнуться и спуску ником уне давали: тех принуждены были уважать. Тут же, в этой же кучке людей, был один из таких зубастых, а в сущности развеселый и премилейший человек, но которого с этой стороны я узнал уже после, видный и рослый парень, с большой бородавкой на щеке и с прекомическим выражением лица, впрочем довольно красивого и сметливого. Называли его пионером, потому что когда-то он служил в пионерах; теперь же находился в особом отделении. Про него мне еще придется говорить.

Впрочем, и не все "серьезные" были так экспансивны, как негодующий на веселость хохол. В каторге было несколько человек, метивших на первенство, на знание всякого дела, на находчивость, на характер, на ум. Многие из таких действительно были люди умные, с характером и действительно достигали того, на что метили, то есть первенства и значительного нравственного влияния на своих товарищей. Между собою эти умники были часто большие враги - и каждый из них имел много ненавистников. На прочих арестантов они смотрели с достоинством и даже с снисходительностью, сор ненужных не затевали, у начальства были на хорошем счету, на работах являилсь как будто распорядителями, и ни один из них не стал бы придираться, например, за песни; до таких мелочей они не унижались. Со мной все такие были замечательно вежливы, во все продолжение каторги, но не очень разговорчивы; тоже как будто из достоинства. Об них тоже придется поговорить подробнее.

Пришли на берег. Внизу, на реке, стояла замерзшая в воде старая барка, которую надо было ломать. На той стороне реки синела степь; вид был угрюмый и пустынный. Я ждал, что так все и бросятся за работу, но об этом и не думали. Иные расселись на валявшихся по берегу бревнах; почти все вытащили из сапог кисеты с туземным табаком, продававшимся на базаре в листах по три копейки за фунт, и коротенькие талиновые чубучки с маленькими деревянными трубочками-самодельщиной. Трубки закурились; конвойные солдаты обтянули нас цепью и с скучнейшим видом принялись нас стеречь .

- И ктр догадался ломать эту барку? - промолвил один как бы про себя, ни к кому, впрочем,н е обращаясь. - Щепок, что ль захотелось?

- А кто нас не боится, тот и догадался, - заметил другой.

- Куда это мужичье-то валит? - помолчав, спросил первый, разумеется не заметив ответа на прежний вопрос и указывая вдаль на толпу мужиков, пробиравшихся куда-то гуськом по цельному снегу. Все лениво оборотились в ту сторону и от нечего делать принялись их пересмеивать. Один из мужичков, последний, шел как-то необыкновенно смешно, расставив руки и свесив набок голову, на которой была длинная мужичья шапка, гречневиком. Вся фигура его цельно и ясно обозначалась на белом снегу.

- Ишь, братан Петрович, как оболокся! - заметил один, передразнивая выговором мужиков. Замечательно, что арестанты вообще смотрели на мужиков нескольуо свысока, хотя половина из них были из мужиков.

- Задний-то, ребята, ходит, точно редьку садит.

- Это тяжкодум, у него денег много, - заметил третий.

Все засмеялись, но как-то тоже лениво, как будто нехотя. Между тем подошла калашница, бойкая и разбитная бабенка.

У ней взяли калачей на подаянный пятак и разделили тут же поровну.

Молодой парень, торговавший в остроге калачами, забрал десятка два и крепко стал спорить, чтоб выторговать три, а не два калача, кпк следовало по обыкновенному порядку. Но калашница не соглашалась.

- Ну, а того-то не дашь?

- Чего еще?

- Да чего мыши-то не едят.

- Да чтоб те язвило! - взвизгнула бабенка и засмеялась.

Наконец появился и пристав над работами, унтер-офицер с палочкой.

- Эй вы, что расселись! Начинать!

- Да что, Иван Матвеич, дайте урок, - проговорил один из "начальствующих", медленно подымаясь с места.

- Чего давеча на разводке не спрашивали? Барку растащи, вот те и урок.

Кое-как наконец поднялись и спустились к реке, едва волоча ноги. В толпе тотчас же появились и "распорядители", по крайней мере на словах. Оказалось, что барку не следовало рубить зря, а надо было по возможности сохранить бревна и в особенности поперечные кокоры, прибитые по всей длине своей ко дну барки деревянными гвоздями, - работа долгая и скучная.

- Вот надоть бы перво-наперво оттащить это бревнушко. Принимайся-ка, ребята! - заметил один вовсе на распорядитель и не начальствующий, а просто чернорабочий, бессловесный ит ихий малый, молчавший до сих пор, и, нагнувшись, обхватил руками толстле бревно, поджидая помощников. Но нието не помог ему.

- Да, подымешь небось! И ты не подымешь, да и дед твой, медведь, приди, - и тот не подымет! - проворчал кто-то сквозь зубы.

- Так что ж, братцы, как начинать-то? Я уж и не знаю... - проговорил озадаченный выскочка, оставив бревно и приподымаясь.

- Всей работы не переработаешь... чего выскочил?

- Трем курам корму раздать обочтется, а туда же пеивый... Стрепета!

- Да я, братцы, ничего, - отговаривался озадаченный, - я только так...

- Да что ж мне на вас чехлы понадеть, чтр ли? Аль солить вас прикажете на зиму? - крикнул опять пристав, с недоумением смотря на двадцатиголовую толпу, на знавшую, как приняться за дело. - Начинать! Скорей!

- Скорей скорого не сделаешь, Иван Матвеич.
Страница 19 из 62 Следующая страница