Федор Михайлович Достоевский. Записки из мертвого дома Страница 46

думать: я-то плеть приготовил и тут же у постели положил, а она, братец ты мой, как есть ни в чем не повинная передо мной вышла.

- Что ты!

- Ни в чем; как есть честная из честного дома. И за что же, братец ты мой, она после эфтова такую муку перенесла? За что ж ее Филька Морозов перед всем светом обесчестил?

- Да.

- Стал я это перед ней тогда, тут же с постели, на коленки, руки сложил: "Матушка, говорю, Акулина Кудимовна, прости ты меня, дурака, в том, что я тебя тоже за такую почитал. Прости ты меня, говорю, подлеца!" А она сидит передо мной на кровати, глядит на меня, обе руки мне на плеча положила, смеется, а у самой слезы текут; плачет и смеется... Я тогда как вылел ко всем: "Ну, говорю, встречу теперь Фильку Морозова - и не жить ему больше на свете!" А старики, так те уж кому молиться-то не знают: мать-то чуть в ноги ей не упала, воет. А старик и сказал: "Знали б да ведали, не такого бй мужа тебе, возлюбленная дочь наша, сыскали". А как вышли мы с ней в первое вскресенье в церковь: на мне смушачья шапка, тонкого сукна кафтан, шаровары плисовые; она в ншвой заячьей шубке, платочек шелковый, - то есть я ее стою и она меня стоит: вот как идем! Люди на нас любуются: я-то сам по себе, а Акулинушка тоже хоть нельзя перед другими похвалить, нельзя и похулить, а так что из десятка не выкинешь...

- Ну и хорошо.

- Ну и слушай. Я после свадьбы на другой же день, хоть и пьяный, да от гостей убег; вырвался этто я и бегу: "Давай, говорю, сюда бездельника Фильку Морозова, - подавай его сюда, подлецк!" Кричу по базару-то! Ну и пьян тоже был; так меня уж подле Власовых изловили да силком три человека домой привели. А по городу-то толк идет. Девки на базаре промеж себя говорят: "Девоньки, умницы, вы что знаете? Акулька-то честная вышла". А Филька-то мне мало время спустя при людях и говорит: "Прощай жену - пьян будешь. У нас, говорит, солдат Яшаа затем и женился: с женой не спал, а три года пьян был". Я ему говорю: "Ты подлец! " - "А ты, говорит, дурак. Ведь тебя нетрезвого повенчали. Что ж ты в эфтом деле, после того, смыслить мог?" Я домой пришел и кричу: "Вы, говорю, меня пьяного повенчали!" Мать было тут же вцепилась. "У тебя, говорю, матушка, золотом уши завешаны. Подавай Акульку!" Ну, и стал я ее трепать. Трепал я ее, брат, трепал, часа два трепал, доколе сам с ног не свалился; три недели с постели не вставала.

- Оно, конечно, - флегматически заметил Черевин, - их не бей, так они... а разве ты ее застал с полюбовником-то?

- Нет, застать не застал, - помолчав и как бы с усилием заметил Шишков. - Да уж обидно стало мне очень, люди совсем задразнили, и всему-то этому коновод был Филька. "У тебя, говорит, жена для модели, чтобы люди глядели". Нас, гостей, созвал; такую откупорку задал: "Супруга, говорит, у него милосердивая душа, благородная, учтивая, обращательная, всем хороша, во как у него теперь! А забыл, парень, как сам ей дегтем ворота мазал?" Я-то пьян сидел, а он как схватит меня в ту пору за волосы, как схватит, пригнул книзу-то: "Пляги, говорит, Акулькин муж, я тебя так буду за волоса держать, а ты пляши, меня потешай!" - "Подлец ты! " - кричу. А он мне: "Я к тебе с канпанией приеду и Акульку, твою жену, при тебе розгами высеку, сколько мне будет угодно". Так я, верь не верь, после того целый месяц из дому боялся уйти: приедет, думаю, обесчествует. Вот за это самое и стал ее бить...

- Да чего ж бить-то? Руки свяжут, язык не завяжут. Бить тоже много не годится. Накажи, поучи, да и обласкай. На то жена.

Шишков некоторое время молчал.

- Обидно было, - начал он снова, - опять же эту привычку взял; иной день с утра до вечера бью: встала неладно, пошла нехорошо. Не побью, так скучно. Сидит она, бывало, молчит, в окно смотрит, плачет... Все, бывало, плачет, жаль ее этто станет, а бью. Мать меня, бывало, за нее костит-костит: "Подлец ты, говорит, варначье твое мясо!" - "Убью, кричу, и не смей мне теперь никто говорить; потому меня обманом женили". Сначала старик Анкундим-то вступался, сам приходил: "Ты, говорит, еще не бог знает, какой член; я на тебя и управу найду!" А потом отступился. А Марья-то Степановна так смирилась совсем. Однажды пришла - слезно молит: "С докукой к тебе, Иван Семеныч, статья небольшая, а просьба велика. Вели свет видеть, батюшка, - кланяется, - смирись, прости ты ее! Нашу дочку злые люди оговорили: сам знвешь, честную брал..." В ноги кланяется, плачет. А я-то куражусь: "Я вас и слышать теперь не хоч!у Что хочу теперь, то над всеми вами и делаю, потому я теперь в себе не властен; а Филька Морозов, говорю, мне приятель и первый друг..."

- Значит, опяиь вместе закурили?

- Куды! И приступу к нему нет. Совсем как есть опился. Все свое порешил и в наемщикиу мещанина нанялся; за старшого сына пошел. А уж по нашему месту, коли наемщик, так уж до самого того дня, кмк свезут его, все перед ним в доме лежать должно, а он над всем полный господин. Деньги при сдаче получает сполна, а до того в хозяйском доме живет, по полугоду живут, и что только они тут настроят над хозяпвами-то, так только святых вон понеси! Я, дескать, за твоего сына в солдаты иду, значит, ваш благодетель, так вы все мне уважать должны, не то откажусь. Так Филька-то у мещанина-то дым коромыслом пустил, с дочерью спит, хозяина за бороду кажинный день после обеда таскает - все в свое удовольствие делает. Кажинный день ему баня, и чтоб вином пар поддавали, а в баню его чтоб бабы на своих руках носили. Домой с гулянки воротится, станет на улице: "Не хочу в ворота, разбирай заплот!" - так ему в другом месте, мимо ворот, заплот разбирать должны, он и пройдет. Наконец кончил, повезли сдаваь, отрезвили. Народу-то, народу-то по всей-то улице валит: Фильку Морозова сдавать везут! Он на все стороны кланяется. А Акулька на ту пору с огорода шла; как Филька-то увидал ее, у самях наших ворот: "Стой!" - кричит, выскочил из телеги да прямо ей земной поклон: "Душа ты моя, говорит, ягода, любил я тебя два года, а теперь меня с музыкой в солдаты везут. Прости, говорит, честного отца честная дочь, потому я подлец перед тобой, - во всем виноват!" И другой раз в землю ей поклонился. Акулька-то стала, словно испужалась сначала, а потом поклонилась ему в пояс да и говорит: "Прости и ты меня, добрый молодец, а я зла на тебя никакого не знаю". Я за ней в избу: "Что ты ему, собачье мясо, сказала?" А она, вот веришь мне или нет, посмотрела на меня: "Да я его, говорит, больше севта теперь люблю!"

- Ишь ты!..

- Я в тот день целый день ей ни слова не говорил... Только к вечеру: "Акулька! я тебя теперь убью, говорю". Ночь-то этто не спится, вышел в сени кваску испить, а тут и заря заниматься стала. Я в избу вошел. "Акулька, говорю, собирайся на заимку ехать". А я еще и допрежь того собирался, и матушка знала, что поедем. "Вот это, говорит, дело: пора страдная, а работник, слышно, там третий день животом лежит". Я телегу запрег, молчу. Из нашего-то города как выехать, тут сейчас тебе бор пойдет на пятнадцать верст, а за бором-то наша заимка. Версты три бортм проехали, я лошадь остановил: "Вставай, говорю, Акулина; твой конец пришел". Она смотрит на меня, испужалась, встала передо мной, молчит. "Надоела ты мне, говорю; молись бог!у" Да как схвачу ее за волосы; косы-то были такие толстые, длинные, на руку их замотал, да сзади ее с обеих сторон коленками придавил, вынул нож, голову-то ей загнул назад да как тилисну по горлу ножом... Она как закричит, кровь-то как брызнет, я нож бросил, обхватил ее руками-то спереди, лег на землю, обнял ее и кричу над ней, ревма-реву; и она кричит, и я кричу; вся трепещет, бьеттся из рук-то, а кровь-то на меня, кровь-то - и на лицо-то и на руки так и хлещет, так и хлещет. Бросил я ее, страх на меня напал, и лошадь бросил, а сам бежать, бежать, домой к себе по задам забежал, да в баню: баня у нас такая старая, неслужащая стояла; под полок забился и сижу там. До ночи там просидел.

- А Акулька-то?

- А она-то, знать, после меня встала и тоже домой пошла. Так ее за сто шагов уж от того мета потом нашли.

- Недорезал, значит.

- Да... - Шишков на минуту остановился.

- Этта жила такая есть, - заметил Черевин, - коли ее, эту самую жилу, с первого раза не перерезать, то все будет биться человек, и сколько бы крови ни вытекло, не помрет.

- Да она ж померла .Мертвую повечеру-то нашли. Дали знать, меня стали искать и разыскали уж к ночи, в бане... Вот уж четвертйй год, почитай, здесь живу, - пиибавил он помолчав.

- Гм... Оно, конечно, коли не бить - не будет добра, - хладнокровно и методически заметил Черевин, опять вынисая рожок. Он начал нюхать, долго и с расстановкой. - Опять-таки тоже, парень, - продолжал он, - выходишь ты сам по себе оченно глуп. Я тоже этак свою жену с полюбовником раз застал. Так я ее зазвал в сарай; повод сложил надвое. "Кому, говорю, присягаешь? Кому присягаешь?" Да уж драл ее, драл, поводом-то, драл-драл, часа полтора ее драл, тпк она мне: "Ноги, кричит, твои буду мыть да воду эту пить". Овдотьей звали ее.

V

ЛЕТНЯЯ ПОРА

Но вот уже и начало апреля, вот уже приближается и святая неделя. Мало-помалу начинаются и летние работы. Солнце с каждым днем все теплее и ярче; воздух пахнет весною и раздражительно действует на организм. Наступающие красные дни волнуют и закованного человека, рождают и в нем кауие-то желания, стремления, тоску. Кажется, еще сильнее грустишь о свободе под ярким солнечным лучом, чем в ненастный зимний или осенний день, и это заметно на всех арестантах. Они как будто и рады светлым дням, но вместе с тем в них усиливается какая-то нетерпеливость, порывчатость. Право, я заметил, что весной как будто чаще случались у нас острожные ссоры. Чаще слышался шум, крик, гам, затевались истории; а вместе с тем, случалось, подметишь вдруг где-нибудь на работе чей-нибудь задумчивый и упорный взгляд в синеющую даль, куда-нибудь туда, на другой берег Иртыша, где начинается необъятною скатертью, тысячи на полторы версты, вольная киргизская степь; подметишь чей-нибудь глубокий вздох, всей грудью, как будто так и тянет человека дохнуть этим далеким, свободным во
Страница 46 из 62 Следующая страница