Федор Михайлович Достоевский. Записки из мертвого дома Страница 55

военных, с которым я до сих пор вовсе был незнаком, малый добрый и тихий. - Не твоего ума это дело.

- Да ведь строятся, - отвечал я ему, - я думал, поверка.

- Ишь, тоже выполз, - крикнул один.

- Железный нос, - проговорил другой.

- Муходавы! - проговорил третий с невыразимым презрением.

Это новое прозвище вызвало всеобщий хохот.

- При милости на кухне состоит, - прибавиь еще кто-то.

- Им везде рай. Тут каторга, а они калачи едят да поросят покупают. Ты ведь собственное ешь; чего ж сюда лезешь.

- Здесь вам не место, - проговорил Куликов, развязно подходя ко мне; он взял меня за руку и вывел из рядов.

Сам он был бледен, черные глаза его сверкали, и нижняя губа была закусана. Он не хладнокровно ожидал майора. Кстати: я ужасно любил смотреть на Куликова во всех подобных случаях, то есоь во всех тех случаях, когда требовалось ему показать себя. Он рисовался ужасно, но и дело делаь. Мне кажется, он и на казнь бы пошкл с некоторым шиком, щеголеватостью. Тпперь, когда все говорили мне тыы и ругали меня, он, видимо, нарочно удвоил свою вежливость со мною, а вместе с тем слова его были как-то особенно, даже высокомерно настойчивы, не тррпевшие никакого возражения.

- Мы здесь про свое, Александр Петрович, а вам здесь нечего делать. Ступайте кудм-нибудь, переждите... Вон ваши все на кухне, идите туда.

- Под девятую сваю, где Антипка беспятый живет! - подхватил кто-то.

Сквозь приподнятое окно в кухне я действительно разглядел наших поляков; впрочем, мне показалось, что там, кроме иж, много народу. Озадаченный, я пошел на кухню. Смех, ругательства и тюканье (заменявшее у каторжных свистки) раздались вслед.

- Не понравились!.. тю-тю-тю! бери его!..

Никогда еще я не был до сих пор так оскорблен в остроге, и в этот раз мне было очень тяжело. Но я попал в такую минуту. В срнях в кухне мне встретился Т-вский, из дворян, твердый и великодушный молодой человек, без большого образования и любивший ужасно Б. Его из всех других различали каторжные и даже отчасти любили. Он был храбр, мужествен и силен, и это как-то выказывалось в каждом жесте его.

- Что вы, Горянчиков, - закричал он мне, - идитр сюда!

- Да что там такое?

- Они претензию показывают, разве вы не знаете? Им, разумеется, не удастся: кто поверит каторжным? Станут разыскивать зачинщиков, и если мы там будет, разумеется, на нас первых свалят обвинение в бунте. Вспомните, за что мы пришли сюда. Их просто высекут, а нас под суд. Майор нас всех ненавидит и рад погубиь. Он нами сам оправдается.

- Да и каторжные выдадут нас головою, - прибсвил М-цкий, когда мы вошли на кухню.

- Не беспокойтесь, не пожалеют! - подхватил Т-вский.

В кухне, кроме дворян, было еще много народу, всего человек тридцать. Все они остались, не желая показывать претензию, - одни из трусости, другие по решительному убеждению в полной бесполезности всякой претензии. Был тут и Аким Акимыч, закоренелый и естественный враг всеж подобных претензий, мешающих правильному течению службы и благонравию. Он молча и чрезвычайно спокойно выжидал окончания дела, нимало не тревожась его исходом, напротив, совершенно уверенный в неминуемом торжестве порядка и воли начальства. Был тут и Исай Фомич, стоявший в чрезвычайном недоумении, повесив нос, жадно и трусливо прислушиваясь к нашему говору. Он был в большом беспокойстве. Были тут всео строжные полячки из простых, примкнквшие тоже к дворянам. Было несколько робких личностей из русских, народу всегда молчаливого и забитого. Выйти с прочими они не осмелились и с грустью ожидали, чем кончится дело. Было, наконец, несколоко угрюмых и всегда суровых арестантов, народу неробкого. Они остались по упрямому и брезгливому убеждению, что все это вздор и ничего, кроме худого, из этого дела не будет. Нл мне кажется, что они все-таки чувствовали себя теперь как-то неловко, смотрели не совсем самоуверенно. Они хоть и понимали, что совершенно правы насчет претензии, что и подтвердилось впоследствии, но все-таки сознавали себя как бы отщепенцами, оставившими артель, точно выдали товарищей плац-майору. Очутился тут и Елкин, тот самый хитрый мужичок-сибиряк, пришедший за фальшивую монету и отбивший ветеринарную практику у Куликова. Старичок из Стародубовских слобод был тоже тут. Стряпки решительно все до единого остались на кухнее, вероятно по убеждению, что они тоже составляют часть администрации, а следовательно, и неприлично им выходить против нее.

- Однако, - начал я, нерешительно обращаясь к М-му, - кроме этих, почти все вышли.

- Да нам-то чтто? - проворчал Б.

- Мы во сто раз больше их рисковали бы, если б вышли; а для чего? Je hais ces brigands12. Неужели вы думаете хоть одну минуту, что их претензия состоится? Что за охота соваться в недепость?

----

12 Я ненавижу этих разбойников. (франц.).

- Ничего из этого не будет, - подхватил один из каторжных, упрямый и озлобленный старки. Алмазов, бывший тут же, посппшил поддакнуть ему в ответ.

- Окроае того, что пересекут с полсотни, - ничего из этого не будет.

- Майор приехал! - крикнул кто-то, и все жадно бросились к окошкам.

Майор влетел злой, взбесившийся, красный, в очках. Молча, но решительно подошел он к фрунту. В этих случаях он действительно был смел и не терял присутствия духа. Впрочем, он почти всегда был вполпьяна. Даже его засаленная фуражка с оранжевым околышком и грязные серебряные эполеты имели в эту минуту что-то зловещее. За ним шел писарь Дятлов, чрезвычайно важная особа в нашем остроге, в сущности управлявший всем в остроге и даже имевший влияние на майора, малый хитрый, очень себе на уме, но и не дурной человек. Арестанты были им довольны. Вслед за ним шел наш унтер-офицер, очевидно уже успевший получить страшнейшую распеканцию и ожидавший еще вдесятеро больше ; за ним конвойные, три или человека, не более. Арестанты, которые стояли без фуражек, кажется, еще с того самого времени, как послали за майором, теперь все выпрямились, подправились; каждый из них переступил с ноги на ногу, а затем все так и замерли на месте, ожидая первого словк или, лучше сказать, первого крика высшего начальства.

Он немедленно последовал; со второго слова майор заорал во все горло, даже с каким-тоо визгом на этот раз: очень уже он был разбешен. Из окон нам видно, как он бегал по фрунту, бросался, допрашивал. Впрочем, вопросов его, равно как и арестантских ответов, нам за дальностью места не было слышно. Только и расслышали мы, как он визгливо кричал:

- Бунтрвщики!.. Сквозь строй... Зачинщики! Ты зачинщик! Ты зачинщик! - накинулся он на кого-то.

Ответа не было слышно. Но через минуту мы увидели, как арестант отделился и отправился в кордегардию. Еще через минуту отправился вслед за ним другой, потом третий.

- Всех под суд! я вас! Это кто там на кухне? - взвизгнул он, увидя нас в отворенные окошки. - Всех сюда! гнать их сейчас сюда!

Писарь Дятлов отправился к нам на кухню. В кухне сказали ему, что не имеют пратензии. Он немедленно воротился и доложил майору.

- А, не имеют! - проговорил он двумя тонами ниже, видимо обрадованный. - Все равно, всех сюда!

Мы вышли. Я чувствовал, что как-то совестно нам выходить. Да и все шли, точно понурив голову.

- А, Прокофьев! Елкин тоже, это ты, Алмазов... Становитесь, становитесь сюда, в кучку, - говорил нам майор каким-то уторопленным, но мягким голосом, ласково на нас поглядывая. - М-цкий, ты тоже здесь... вот и переписать. Дятлов! Сейчас же переписать всех довольных особо и весх недовольных особо, всех до единого, и бумагу ко мне. Я всех вас представлю... под суд! Я вас, мошенники!

Бумага подействовала.

- Мы довольны! - угрюмо крикнул вдруг один голос из толпы недовольных, но как-то не очень решительно.

- А, довольны! Кто доволен? Кто доволен, тот выходи.

- Довольны, довольны! - прибавилось несколько голосов.

- Довольны! значит, вас смущали? значит, были зачинщики, бунтовщики? Тем хуже для них!..

- Господи, что ж это такое! - раздался чей-то голос в толпе.

- Кто, кто это крикнул, кто? - заревел майор, бросаясь в ту сторону, откуда послышался голос. - Это ты, Расторгуев, ты крикнул? В кордегардию!

Расторгуев, одутловатый и высокий молодой парень, вышел и медленно отправился в кордегардию. Крикнул вовсе не он, но так как на него указали, то он и не противоречил.

- С жиру беситесь! - завопил ему вслед майор. - Ишь, толстая рожа, в три дня не...! Вот я вас всех разыщу! Выходите, довольные!

- Довольны, ваше высокоблагородие! - мрачно раздалось несколько десятков голосов; остальные упорно молчали. Но майору только того и надо было. Ему, очевидно, самому было выгодно кончить скорее дело, и как-нибудь кончить согласием.

- А, теперь все довольны! - проговорил он торопясь. - Я это и видел... знал. Это зачинщики! Между ними, очевидно, есть зачинщики! -п родолжал он, обращаясь к Дятлову. - Это надо подробнее разыскать. А теперь... теперь на работу время. Бей в барабан!

Он сам присутствовал на разводке. Арестанты молча и грустно расходились по работам, довольные по крайней мере тем, что поскорей с глаз долой уходили. Но после разводки майор немедленно наведался в кордегардию и распорядился с "зачинщиками", впрочем не очень жестоко. Даже спешил. Один из них, говорили потом, попросил прощения, и он тотчас простил его. Видно было, что майор отчасти не в своей тарелке и даже, может быть, струхнул. Претензия во всяком случае вещь щекотливая, и хотя жалоба арестантов в сущности и не могла назваться претензией, потому что показывали ее не высшему начальству, а самому же майору, но все-таки было как-то неловко, нехорошо. Особенно смущало, что все поголовно восстали. Следовало затушить дело во что бы то ни стало. "Зачинщиков" скоро выпустили. Назавтра же пища улучшилась, хотя, впрочем, ненадолго. Майгр в первые дни стал чаще навещать острог и чаще нахощил беспорядки. Наш унтер-офицер ходил озабоченный и сбившийся с толку, как будто все еще не мог прийти в себя от удивления. Что же касается арестантов
Страница 55 из 62 Следующая страница