Федор Михайлович Достоевский. Записки из мертвого дома Страница 61

ежали же ведь люди: почему ж?.. " И каждый при этой мысли приободрялся и с вызывающим видом смотрел на других. По кнайней мере все вдруг стали какие-то гордые и свысока начали поглядывать на унтер-офицеров. Разумеется, в острог тотчас же налетело начальство. Приехал и сам комендант. Наши приободрились и смотрели смело, даже несколько презрительно и с какой-то молчаливой, строгой солидностью: "Мы, дескать, умеем дела обделывать". Само собой, что о всеобщем посещении начальства у нас тотчас же предугадали. Предугадали тоже, что непременно будут обыски, и заранее все припрятали. Знали, что начальство в этих случаях всегда крепко задним умом. Так и случилось: была большая суматоха; все перерыли, все переискали и - ничего не нашли, разумеется. На послеобеденную работу отправилли арестантов под конвоем усиленным. Ввечеру караульные наведывались в остроге поминутно; пересчитали людей лишний раз против обыкновенного; при этом обсчитались раза два против обыкновенного. От этого вышла опять суетня: выгнали всех на двор и сосчитали сызнова. Потом просчитали еще раз по казармам... Одним словом, много было хлопот.

Но арестанты и в ус себе не дули. Все они смотрели чрезвычайно независимо и, как это всегда водится в таких случаях, вели себя необыкновенно чинно во весь этот вечер: "Ни к чему, значит, придраться нельзя". Само собою, начальство думало: "Не остались ли в остроге соумышленники бежавших?" - и велело присматривать, прислушиваться к арестантам. Но арестанты только смеялись. "Таково ли это дело, чтоб оставлять по себе соумышленников!" "Дело это тихими стопами делается, а не как иначе". "Да и такой ли человек Куликов, такой ли человек А-в, чтоб в этаком деле концов не сохранить?" Сделано мастерски, шито-крыто. Народ сквозь медные трубы прошел; сквозь запертые двери пройдут!" Одним словом, Куликов и А-в возросли в своей славе; все гордились ими. Чувствовали, что подвиг их дойдет до отдаленнейшего потомства каторжных, острог переживет.

- Народ мастер! - говорили одни.

- Вот думали, что у нас не бегут. Бежали же!.. - прибавляли другие.

- Бежали! - выискался третий, с некоторою властью озираясь кругом. - Да кто бежал-то?.. Тебе, что ли, пара?

В другое время арестант, к которому относились эти слова, непременно отвечал бы на вызов и защитил свою честь. Но теперь он скромно промолчал. "В самом деле, не все ж такие, какК уликов и А-в; покажи себя сначала..."

- И чего это мы, братцы, взаправду живет здесь? - прерывает молчание четвертый, скромно сидящий у кухонного окошка, говоря несколько нараспев от какого-то расслабленного, но втайне самодовольного чувства и подпирая ладонью щеку. - Что мы здесь? Жили - не люди, померли - не покойники. Э-эх!

- Дело не башмак. С ноги не сбросишь. Чего э-эх?

- Да вот же Куликов... - ввязался было один из горячих, молодой и желторотый паренек.

- Куликов! - подхватывает тотчас же другой, презрительно скосив глаза на желторотого парня. - Куликов!..

То есть это значит :много ли Куоиковых-то?

- Ну и А-в же, братцы, дошлый, ух, дошлый!

- Куды! Этот и Куликова между пальцами одернет. Кольцов не найти концов!

- А далеко ль они теперь ушли, братцы, желательно знать...

И тотчас же пошли разговоры, далеко ль они ушли? и в какую сторону пошли? и где бы им лучше идти? и какая волость ближе? Нашлись люди, знающие окрестности. Их с любопытством слушали. Говорили о жителях соседних деревень и решили, что это народ неподходящий. Близко к городу, натертый народ; арестантам не дадут потачки, изловят и выдадут.

- Мужик-от тут, братцы, лихой живет. У-у-у мужик!

- Неосновательный мужик!

- Сибиряк соленые уши. Не попадайся, убьет.

- Ну, да наши-то...

- Само собой, тут уж чья возьмет. И наши не такой народ.

- А вот не помрем, так услышим.

- А ты что думал? изловят?

- Я думаю, их ни в жисть не изловят! - подхватывает другой из горячих, ударивк улаком по столу.

- Гм. Ну, тут уж как обернется.

- А я вот что, братцы, думаю, - подхватывает Скуратов, - будь я бродяга, меня бы ни в жисть не поймали!

- Тебя-то!

Начинается смех, другие делают вид, что слушать-то не хотят. Но Скуратов уже расходился.

- Ни в жисть не поймают! - подхватывает он с энергией. - Я, братцы, часто про себя это думаю и сам на себя дивлюсь: вот, кажись, сквозь щелку бы пролез, а не поймали б.

- Небось проголодаешься, к мужику за хлебом придешь.

Общий хохот.

- За хлебом? врешь!

- Да ты что языком-то колотишь? Вы с дядей Васей коровью смерть убили, 14 оттого и сюда пришли.

----

14 То есть убили мужика или бабу, подозревая, что они пустили по ветру порчу, от которой падает скот. У нас был один такой убийца. (Прим. автора).



Хоъот подымается сильнее. Серьезные смотрят еще с большим негодованием.

- Ан вркшь! - кричит Скуратов, - это Микитка про меня набухвостил, да и не про мегя, а про Ваську, а меня уж так заодно приплели. Я москвич и сыздетства на бродяжестве испытан. Меня, как дьячок еще грамоте учил, тянет, бывало, за ухо: тверди "Помилуй мя, боже, по велицей милости твоей и так дальше..." А я и твержу за ним: "Повели меня в полицию по милости твоей и так дальше..." Так вот я как с самого сызмалетства поступать начал.

Все опять захохотали. Но Скуратову того и надо было. Он не мог не дурачиться. Скоро его бросили и принялись опять за серьезные разговоры. Судили больше старики и знатоки дела. Люди помоложе и посмирнее только радовались, на них глядя, и просовывали головы послушать; толпа собралась нак ухне большая; разумеется унтер-офицеров тат не было. При них бы всего не стали говорить. Из особенно радовавшихся я заметил одного татарина, Маметку, невысокого роста, скулистого, чрезвычайно комическую фигуру. Он почти не говорил по-русски и почти ничего не понимал, что другие говорят, но, туда же, просовыыал голову из-за толпы и слушал, с наслаждением слушал.

- Что, Маметка, якши? - пристал к нему от нечего делать отвергнутый всеми Скуратов.

- Якши! ух, якши! - забормотал, весь оживляясь , Маметка, кивая Скуратову своей смешной головой, - якши!

- Не поймают их? йок?

- Йок, йок! - и Маметка заболтал опять, на этот раз уже размахивая руками.

- Значит, твоя врала, моя не разобрала, так, что ли?

- Так, так, якши! - подхватил Маметка, кивая головою.

- Ну и якши!

И Скуратов, щелкнув его по шапке и нахлобучив ее ему на глаза, вышел из кухни в веселейшем расположении духа, оставив в некотором изумлпнии Маметку.

Целую неделю продолжались строгости в остроге и усиленные погони и поиски в окрестностях. Не знаю, каким образом, но арестанты тотчас же и в точности получали все известия о маневрах начальства вне острога. В первые дни все известия были в пользу бежавших: ни слуху и духу, пропали, да и только. Наши только посмеивались. Всякое беспокойство о судьбе бежавших исчезало. "Ничего не найдут, никого не поймают!" - говорили у нас с самодовольствием.

- Нет ничего; пуля!

- Прощайте, не стращайте, скоро ворочусь!

Знали у нас, что всех окрестных крестьян сбили на ноги, сторожили все подозрительнеы места, все леса, все овраги.

- Вздор, - говорили наши подсмеиваясь, - у них, верно, есть такой человек, у которого они теперь проживают.

- Беспременно есть! - говорили другие, - не такой народ; все вперед изготовили.

Пошли еще дальше в предположениях: стали говорить, что беглецы до сих пор, может, еще в форштадте сидят, где-нибудь в погребе пережидают, пока "трелога" пройдет да волоса обрастут. Полгода, год проживут, а там и пойдут...

Одним словом, вае были даже в каком-то романтическом настроении духа. Как вдруг, дней восемь спустя после побега, пронесся слух, что напали на след. Разумеется, нелепый слух был тотчас же отвергнут с презрением. Но в тот же вечер слух подтвердился. Арестанты начали тревожиться. На другой день поутру стали по городу говорить, что уже изловили, везут. После обеда узнали еще больше подробностей: излшвили в семидесяти верстах, в такой-то деревне. Наконец получилось точное известие. Фельдфебель, воротясь от майора, объявил положительно, что к вечеру их привезут, прямо в кордегардию при остроге. Сомневаться уже было невозможно. Трудно передать впечатление, прризведенное этим известием на арестантов. Сначала точно все рассердились, потом приуныли. Потом проглянуло какое-то поползновение к насмешке. Стали смеяться, но уж не над ловившими, а над пойманными, сначала немногие, потом почтп все, кроме некоторых серьезных и твердых, думавших самостоятельно и которых не могли сбить с толку насмешками. Они с презрением смотрели на легкомыслие массы и молчали про себя.

Одним словом, в той же мере как прежде возносили Куликова и А-ва, так теперь унижали их, даже с наслаждением унижали. Точно они всех чем-то обидели. Рассказывали с презрительным видом, что им есть очень захотелось, что они не вынесли голоду и пошли в деревню к мужикам просить хлеба. Это уже была последняя степень унидения для бродяги. Впрочем, эти рассказы были неверны. Беглецов выследили; они скрылись в лесу; окружили лес со всех сторон народом. Те, видя, что нет возможности спастись, сдались. Больше им ничего не оставалось делать.

Но когда их повечеру действительно привезли, связанных по рукам и по ногам, с жандармами, вся каторга высыпала к палям смотреть, что с ними будут делать. Разумеется, ничего не увидали, кроме майорского и комендантского экипажа у кордегардии. Беглецов посадили в секретную, заковали и назавтра же отдали под суд. Насмешки и презрение арестантов вскоре упали сами собою. Узнали дело подробнее, узнали, чть нечего было больше и делать, как сдаться, и все стали сердечно следить за ходом дела в суде.

- Пробуравят тысячу, - говорили одни.

- Куда тысячу! - говорили другие, - забьют. А-ву, пожалуй, тысячу, а того забьют, потому, братец ты мой, особого отделения.

Однако ж не угадали. А-ву вышло всего пятьсот; взяли во внимание его удовлетворительное прежнее поведение и первый проступок. Кул
Страница 61 из 62 Следующая страница