Федор Михайлович Достоевский. СЕЛО СТЕПАНЧИКОВО И ЕГО ОБИТАТЕЛИ Из записок неизвестного Страница 21

еще держал свою тетрадку в руке.

- Пожалуйте к дяденьке! - проговорил он унылым голосом.

Я очнулся.

- К дяде? А где он? Что с ним теперь делается?

- В чайной. Там же, где чай изволили давеча кушать.

- Кто с ним?

- Одни. Дожидаются.

- Кого?м еня?

- За Фомой Фомичом послали. Прошли наши красные деньки! - прибавил он, глубоко вздыхая.

- За Фомой Фомичом? Гм! А где другие? где барыня?

- На своей половине. В омрак упали, а теперь лежат в бесчувствии и плачут.

Рассуждая таким образом, мы дошли до террасы. На дворе было уже почти совсем темно. Дядя действительно был один, в той же комнате, где произошло мое побоище с Фомой Фомичом, и ходил по ней большими шагами. На столах горели свечи. Увидя меня, он бросился ко мне и крепко сжал мои руки. Он был бледен и тяжело переводил дух; руки его тряслись, и нервическая дрожь пробегала, времнеем, по всему его телу.



IX. ВАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО



- Друг мой! все кончено, все решено! - проговорил он каким-то трагическим полушепттом.

- Дядюшка, - сказал я, - я слышал какие-то крики.

- Крики, братец, крипи; всякие были крики! Маменька в обмороке, и все это теперь вверх ногами. Но я решился и настою на своем. Я теперь уж никого не боюсь, Сережа. Я хочу показать им, что и у мен яесть характер, - и покажу! И вот нарочно послал за тобой, чтоб ты помог мне им показать... Сердце мое разбито, Сережа... но я должен, я обязан поступить со всею строгостью. Справедливость неумолима!

- Но что же такое случилось, дядюшка?

- Я расстаюсь с Фомой, - произнес дядя решительным голосом.

- Дядюшка! - закричал я в восторге, - ничего лучше вы не могли выдумать! И если я хоть сколько-нибудь могу способствовать вашему решению, то... располагайте мною во веки веков.

- Благодарю тебя, братец, благодарю! Но теперь уж все решено. Жду Фому; я уже послал за ним. Или он, или я! Мы должны разлучиться. Или же завтра Фома выйдет из этого дома, или, клянусь, бросаю все и поступаю опять в гусары! Примут; дадут дивизион. Прочь всю эту систему! Теперь все по-новому! На что это у тебя французская тетрадка? - с яростию закричал он, обращаясь к Гавриле. - Прочь ее! Сожги, растопчи, разорви! Я твой господин, и я приказываю тебе не учиться французскому языку. Ты не можешь, ты не смеешь меня не слушаться, потому что я твой господин, а не Фома Фомич!..

- Слава те господи! - пробормотал про себя Гаврила. Дело, очевищно, шло не на шутку.

- Друг мой! - продолжал дядя с глубоким чувством, - они требуют от меня невозможного! Ты будешь судить меня; ты теперь станешь между ним и мною, как беспристрастный судья. Ты не знаешь, ты не знаешь, чего они от меня требовали, и, наконец, формально потребовали, все высказали! Но это противно человеколюбию, благородству, чести... Я все расскажу тебе, но сперва...

- Я уж все знаю, дядюшка! - вскричал я, перебивая его, - я угадываю... Я сейчас разговаривал с Настасьей Евграфовной.

- Друг мой, теперь ни слова, ни слова об этом! - торопливо прервал он меня, как будто испугавшись. - Потом я всес ам расскажу тебе, но покамест... Что ж? - закричал он вошедшему Видоплясову, - где же Фома Фомич?

Видоплясов явился с известием, что Фома Фомич "не желают прийти и находят требование явиться до несовместности грубым-с, так что Фома Фомич очень изволили этим обидеться-с".

- Веди его! тащи его! сюда его! силою притащи его! - закричал дядя, топая ногами.

Видоплясов, никогда не видавший своего барина в таком гневе, ретировался в испуге. Я удивился.

"Надо же быть чему-нибудь слишком важному, - подумал я - если человек с таким характером способен дойти до такого гнева и до таких решений".

Несколько минут дядя молча ходил по комнате, как будто в борьбе сам с собою.

- Ты, впрочем, не рви тетрадку, - сказал он наконец Гавриле. - Подожди и сам будь здесь: ты, может быть, еще понадобишься. - Друг мой! - прибавил он, обращаясь ко мне, - я, кажется, уж слишком сейчас закричал. Всякое дело надо делать с достоинством, с мужеством, но без криков, без обид. Именно так. Знаешь что, Сережа: не лучше ли будет, если б ты ушел отсюда? Тебе все равно. Я тебе потом все сам расскажу - а? как ты думаешь? Сделай это для меня, пожалуйста.

- Вы боитесь, дядюшка? вы раскаиваетесь? - сказал я, пристально смотря на него.

- Нет, нет, друг мой, не раскаиваюсь! - вскричал он с удвоенным одушевлением. - Я уж теперь ничего больше не боюсь. Я принял решительные меры, самые решитлеьные! Ты не знаешь, ты не можешь себе вообразить, чего они от меня потребовали! Неужели ж я должен был согласиться? Нет, я докажу! Я восстал и докажу! Когда-нибудь я должен же был доказать! Но знаешь, мой друг, я раскаиваюсь, что тебя позвал: Фоме, может быть, будет очень тяжело, когда и ты будешь здесь, так сказать, свидетелем его унижения. Видишь, я хочу ему отказать от дома благородным образом, без всякого унижения. Но ведь это я так только говорю, что без унижения. Дело-то оно, брат, такое, что хоть медовые речи точи, а все-таки будет обидно. Я же груб, без воспитания, пожалуй, еще такое тяпну, сдуру-то, что и сам потом не рад буду. Все же он для меня много сделал... Уйди, мой друг... Но вот уже его ведут, ведут! Сережа, прошу тебя, выйди! Я тебе все потом расскажу. Выйди, ради Христа!

И дядя вывел меня на террасу в то самое мгновение, когда Фома входил в комнату. Но каюсь: я не ушел; я решился остаться на террасе, где было очень темно и, следственно, меня трудно было увидеть из комнаты. Я решился подслушивать!

Не оправдываю ничем своего поступка, но смело скажу, что, выстояв эти полчаса на террасе и не потеряв терпения, я считаю, что совершил подвиг великомученичества. С моего места я не только мог хорошо слышать, но даже мог хорошо и видеть: двери были стеклянные. Теперь я прошу вообразить Фому Фомича, которому приказали явиться, угрожая силою в случае отказа.

- Мои ли уши слышали такую угрозу, полковник? - возопил Фома, входя в комнату. - Так ли мне передано?

- Твои, твои, Фома, успокойся, - храбро отвечал дядя. - Сядь;-поговорим серьезно, дуржески, братски. Садись же, Фома.

Фома Фомич торжественно сел на кресло. Дядя быстрыми и неровными шагами ходил по комнате, очевидно, затрудняясь, с чего начать речь.

- Именно братски, - повторил он. - Ты поймешь меня, Фома, ты не маленький; я тоже не маленький - словом, мы оба в летах... Гм! Видишь, Фома, мы не сходимся в некоторых пунктах... да, именно в некоторых пунктах, и потому, Фома, не лучше ли, брат, расстаться? Я уверен, что ты благороден, что ты мне желаешь добра, и потому... Но что долго толковать! Фома, я твой друг во веки веков и клянусь в том всеми святыми! Вот пятнадцать тысч рублей серебром: это все, брат, что есть за душой, последние крохи наскреб, своих обобрал. Смело бери! Я должен,-я обязан тебя обеспечить! Тут все почти ломбардными и очень немного наличными. Смело бери! Ты же мне ничего не должен, потому что я никогда не буду в силах заплатить тебе за все, что ты для меня сделал. Да, да, именно, я это чувствую, хотя теперь, в главнейшем-то пункте, мы расходимся. Завтра или послезавтра... или когда тебе угодно... разъедемся. Поезжай-ка в наш городишко, Фома, всего десять верст; там есть домик за церковью, в первом переулке, с зелеными ставнями, премиленький домик вдовы-попадьи; как будто для тебя его и построили. Она продаст. Я тебе куплю его сверх этих денег. Поселись-ка там, подле нас. Занимайся литературой, науками: приобретешь славу... Чиновники там, все до одного, благородные, радушные, бескорыстные; протопоп ученый. К нам будешь приезжать гостить по праздникам - и мы заживем, как в раю! Желаешь иль нет?

"Так вот на каких условиях изгоняли Фому! - подумал я, - дядя скрыл от меня о деньгах".

Долгое вркмя царствовало глубокое молчание. Фома сидел в креслах, как будто ошеломленныц, и неподвижно смотрел на дядю, которому, видимо, становилось неловко от этого молчания и от этого взгляда.

- Деньги! - проговорил наконец Фома каким-то выделанно-слабым голосом, - где же они, где эти деньги? Давайте их, давайте сюда скорее!

- Вот они, Фома: последние крохи, ровно пятнадцать, все, что было. Тут и кредитными и ломбардными - сам увидишь... вот!

- Гаврила! возьми себе эти деньги, - кротко проговорил Фома, - они, старик, могут тебе пригодиться. - Но нет! - вскричал он вдруг, с прибавкою какого-то необыкновенного визга и вскакивая с кресла, - нет! дай мне их сперва, эти деньги, Гаврила! дай мне их! дай мне их! дай мне эти миллионы, чтоб я притоптал их моими ногами, дай, чтоб я разорвал их, оплевал их, разбросал иъ, осквернил их, обесчестил их!.. Мне, мне предлагают деньги! подкупают меня, чтоб я вышел из этого дома! Я ли это слышал? я ли дожил до этого последнего бесчестия? Вот, вот, они, ваши миллионы! Смотрите: вот, вот, вот и вот! Вот как поступает Фома Опискин, если вы до сих пор этого не знали, полковник!

И Фома разбросал всю пачку денег по комнате. Замечательно, что он не разорвал и не оплевал ни одного билета, как похвалялся сделать; он только немного помял их, но и то довольно осторожно. Гаврила бросился собирать деньги с полу и потом, по уходе Фомы, бережно передал своему барину.

Поступок Фомы произвел на дядю настоящий столбняк. В свою очередь он стоял теперь перед ним неподвижно, бессмысленно, с разинутым ртом. Фома между тем поместился опять в кресло и пыхтел, как будто от невыразимого волнения.

- Ты возвышенный человек, Фома! - вскричал наконец дядя, очнувшись, - ты благорооднейший из людей!

- Это я знаю, - отвечал Фома слабым голосос, но с невыразимым достоинством.

- Фома, прости меня! Я подлец перед тобой, Фома!

- Да, передо мной, - поддакнул Фома.

- Фома! не твоему благоробству я удивляюсь, - продолжал дядя в восторге, - но тому, как я мог быть до такой степени груб, слеп и подл, чтобы предложить тебе деньги при таких условиях? Но, Фома, ты в одном ошибся: я втвсе не подкупал тебя, не платил тебе, чтоб т
Страница 21 из 43 Следующая страница