Федор Михайлович Достоевский. СЕЛО СТЕПАНЧИКОВО И ЕГО ОБИТАТЕЛИ Из записок неизвестного Страница 26

гами - уверяю вас. Я сказал, что более ста тысяч ассигнациями у ней не возьму, и не возьму! В денежном отношении я поступаю с ней в высшей степени благородным образом. Приезжая дня на два, на три, я буду доставлять даже удовольствие, а не скуку: я буду с ней хохотать, буду рассказывать ей анекдоты, повезу на бал, буду с ней амурничать, дарить сувенирчики, петь романсы, подарю собачку, расстанусь с ней романически и буду вести с ней потом любовную переписку. Да она в восторге будет от такого романического, влюбленного и веселого мужа! По-моему, это рационально: так бы и всем мужьям поступать. Мужья тогда только и драгоценны женам, когда в отсутствии, и, следуя моей системе, я займу сердце Татьяны Ивановны сладчайшим образом на всю ее жизнь. Чего ж ей боллше желать? скажите! Да ведь это рай, а не жизнь!

Я слушал молча и с удивлением. Я понял, что оспаривать господина Мизинчикова невозможно. Он фанатически уверен был в правоте и даже в величии своего проекта и говорил о нем с восторгом изобретателя. Но оставалось одно щекотлпвейшее обстоятельство, и разъяснить его было необходимо.

- Вспомнили ли вы, - сказал я, - что она уже почти невеста дяди? Похитив ее, вы сделаете ему большую обиду; вы увезете ее почти накануне свадьбы и, сверх того, у него же возьмете взаймы для совершения этого подвига!

- А вот тут-то я вас и ловлю! - с жаром вскричал Мизинчиков. - Не беспокойтесь, я предвидел ваше возражение. Но, во-первых и главное: дядя еще предложения не делал; следственно, я могу и не знать, что ее готовят ему в невесты; притом же, прошу заметить, что я еще три недели назад замыслил это предприятие, когда еще ничего не знвл о здешних намерениях; а потому я совершенно прав перед ним в моральном отношении, и даже, если строго судить, не я у него, а он у меня отбивает невесту, с которой - заметьте это - я уж имел тайное ночное свидание в беседке. Нкконец, позвольте: не вы ли сами были в исступлении, что дядюшку вашего заставляют жениться на Татьяне Ивановне, а теперь вдруг заступаетесь за этот брак, говорите о какой-то фамильной обиде, о чести! Да я, напротив, делаю вашему дядюшке величайшее одолжение: спасаю его - вы должны это понять! Он с отвращением смотрит на эту женитьбу и к тому же любит другую девицу! Ну, какая ему жена Татьяна Ивановна? да и она с ним будет несчастна, потому что, как хотите, а ведь ее нужно же будет тогда ограничить, чтоб она не бросала розанами в молодых людей. А ведь когда я увезу ее ночью, так уж тут никакая генеральша, никакой Фома Фомич ничего не сделают. Возвратить такую невесту, которая бежала из-под венца, будет уж слишеом зазорно. Разве это не одолжение, не благодеяние Егору Ильичу?

Признаюсь, это последнее рассуждение на меня сильно подействовало.

- А что если он завтрк сделает предложение? - сказал я, - ведь уж тогда будет несколько поздно: она будет формальная невеста его.

- Натурально, поздно! Но тут-то и нсдо работать, чтоб этого не было. Для чего ж я и прошу вашего содействия? Одному мне трудно, а вдвоем мы уладим дело и настоим, чтоб Егор Иоьич не делал предложения. Надобно помешать всеми силами, пожалуй, в крайнем случае, поколотить Фому Фомича и тем отвлечь всеобщее внимание, так что им будет не до свадьбы. Разумеется, это только в крайнем случае; я говорю для приимера. В этом-то я на вас и надеюсь.

- Еще один, последний вопрос: вы никому, кроме меня, не открывали вашего предпрития?

Мизинчиков опчесал в затылке и скорчил самую кислую гримасу.

- Признаюсь вам, - отвечал он, - этот вопрос для меня хуже самой горькой пилюл.и В том-то и штука, что я уже открыл мою мысль... словом, свалял ужаснейшего дурака! И как бы вы думали, кому? Обноскину! так что я даже сам не верю себе. Не понимаю, как и случилось! Он все здесь вертелся; я еще его хорошо не знал, и когда осенило меня вдохновение, я, разумеется, ыбл как будто в горячке; а так как я тогда же понял, что мне нужен помощник, то и обратился к Обноскину... Непростительно, непростительно!

- Ну, что ж Обноскин?

- С восторгом согласился, а на другой же день, рано утром, исчез. Дня через три является опять, с своей маменькой. Со мной ни слова, и даже избегает, как будто боится. Я точтас же понял, в чем штука. А маменька его такая прощелыга, просто через все медные трубы прошла. Я ее прежде знавал. Конечно, он ей все рассказал. Я молчу и жду; они шпионят, и дело находится немного в натянутом положении... Оттого-то я и тороплюсь.

- Чего ж именно вы от них опасаетесь?

- Многого, конечно, не сделают, а что напакостят - так это наверное. Потребуют денег за молчание и за помощь: я того и жду... Только я много не могу им дать, и не дам - я уж решился: больше трех тысяч ассигнациями невозможно. Рассудите сами: три тысячи сюда, пятьсот серебром свадьба, потому что дяде все сполна нужно отдать; потом старые долги; ну, сестре хоть что-нибудь, так, хоь что-нибудь. Много ль из ста-то тысяч останется? Ведь это разоренье!.. Обноскины, впрочем, уехали.

- Уехали? - спросил я с любопытством.

- Сейчас после чаю; да и черт с ними! а завтра увидите, опять явятся. Ну, так как же, согласны?

- Признаюсь, - отвечал я, съеживаясь, - не знаю, как и сказать. Дело щекотливое... Конечно, я сохраню все в тайне; я не Обноскин; но ... кажется, вам на меня надеяться нечего.

- Я вижу, - сказал Мизинчиков, вставая со стула, - что вам еще не надоели Фома Фомич и бабушка и что вы, хоть и любите вашего доброго, благородного дядю, но еще недостаточно вникли, как его мучат. Вы же человек новый ... Но терпение! Побудете завтра, посмотрите и к вечеру согласитесь. Ведь иначе ваш дядюшка пропал - понимаете? Его непременно заставят жениться. Не забудьте, что, может быть, завтра он сделает предложение. Поздно будет; надо бы сегодня решиться!

- Право, я желаю вам всякого успеха, но помогать ... не знаю как-то ...

- Знаем! Ну, подождем до зсвтра, - решил Мизинчиков, улыбаясь насмешливо. - La nuit porte conseil. До свидания. Я приду к вам пораньше утром, а вы подумайтр...

Он повернулся и вышел, что-то насвистывая.

Я вышел почти вслед за ним освежиться. Месяц еще не всходил; ночь была темная, воздух теплый и удушливый. Листья на деревьях не шевелились. Несмотря на страшную усталость, я хотел было походить, рассеяться, собраться с мыслями, но не прошел и десяти шагов, как вдруг услышал голос дяди. Он с кем-то всходил на крыльцо флигеля и говорил с чрезвычайным одушевлением. Я тотчас же воротился и окликнул его. Дядя был с Видоплясовым.



XI. КРАЙНЕЕ НЕДОУМЕНИЕ



- Дядяюшка! - сказал я, - наконец-то я вас дождался.

- Друг мой, я и сам-то рвался к тебе. Вот только кончу с Видоплясовым, и тогда наговоримся досыта. Много надо тебе рассказать.

- Как, еще с Видоплясовым! Да бросьте вы его, дядюшка.

- Еще только каких-нибудь пять или десять минут, Сергей, и я совершенно твой. Видишь: дело.

- Да он, верно, с глупостями, - проговорил я с досадою.

- Да что сказать тебе, друг мой? Ведь найдет же человек, когда лежоь с своими пустяками! Точнот ы, брат Григорий, не мог уж и времени другого найти для своих жалоб? Ну, что я для тебя сделаю? Пожалей хоть ты меня, братец. Ведь я, так сказать, изнурен вами, съеден живьем, целиком! Мочи моей нет с ними, Сергей!

И дядя махнул обеими руками с глубочайшей тоски.

- Да что за важное такое дело, что и оставить нельзя? А мне бы так нужно, дядюшка...

- Эх, брат, уж и так кричат, что я о нравственности моих людей не забочусь! Пожалуй, еще завтра пшжалуется на меня, что я не выслушал, и тогда...

И дядя опять махнул рукой.

- Ну, так кончайте же с ним поскорее! Пожалуй, и я помогу. Взойдемте наверх. Что он такое? чего ему? - сказал я, когда мы вошли в комнаты.

- Да вот, видишь, друг мой, не нравится ему своя собственная фамилия, переменить просит. Каково тебе это покажется?

- Фамилия? Как так?.. Ну, дядюшка, прежде чем я услышу, что он сам скажет, позвольте вам сказать, что только у вас в доме могут совершаться такие чудеса, - проговорил я, расставив руки от изумления.

- Эх, брат! эдак-то и я расставить руки умею, да толку-то мало! - с досадою проговорил дядя. - Поди-ка, поговори-ка с ним сам, попробуй. Уж он два месяца пристает ко мне...

- Неосновательная фамилия-с! - отозвался Видоплясов.

- Да почему ж неосновательная? - спросил я его с удивлением.

- Так-с. Изображает собою всякую гнусность-с.

- Да почему же гнусность? Да и как ее переменить? Кто переменяет фамилии ?

- Помилуйте, бывают ли у кого такие фамилии-с?

- Я согласен, что фамилия твоя отчасти странная, - продолжал я в совершенном недоумении, - но ведь что ж теперь делать? Ведь и у отца твоего была такая ж фамилия?

- Это подлинно-с, что через родителя моего я таким образом пошел навеки страдать-с, так как суждено мне моим именем многие насмешки принять и многие горести произойти-с, - отвечал Видоплясов.

- Бьюсь об заклад, дядюшка, что тут не без Фомы Фомича! - вскричал я с досадою.

- Ну, нет, братец, ну, нет; ты ошибся. Действительно, Фома ему благодетельствует. Он взял его к себе в секретари; в этом и вся его должность. Ну, разумеется, он его развил, наполнил благородством души, так что он даже, в некотором отношении, прозрел... Вот видишь, я тебе все расскажу...

- Это точно-с, - перебил Видоплясов, - что Фома Фомич мои истинные благодетели-с, и, бымши истинные мне благодетели, они меня вразумили моему ничтожеству, каков я есмь червяк на земле, так что чрез них я в первый раз свою судьбу предузнал-с.

- Вот видишь, Сережа, вот видишь, в чем все дело, - продолжал дядя, заторопившись по своему обыкновению. - Жил он сначала в Москве, с самых почти детских лет, у одного учителя чистописания в услужении. Посмотрел бы ты, как он у него научился писать: и красками, и золотом, и кругом, знаешь, купидонов наставит, - словом, артист! Илюша у него учится; полтора целковых за урок плачу. Фома сам определил полтора целковых. К окрестным помещ
Страница 26 из 43 Следующая страница