Федор Михайлович Достоевский. СЕЛО СТЕПАНЧИКОВО И ЕГО ОБИТАТЕЛИ Из записок неизвестного Страница 29

! он уж и мирится с этою мыслью! - сказал я в отчаянии.

- А что ж и делать-то, как не так? Ведь для моего же блага стараются, да и, наконец, уже я предчувствовал, что, рано ли, поздно ли, а не отвертишься: заставят жениться. Так уж лучше теперь, чем еще ссору из-за этого затевать. Я тебе, брат Сережа, все откровенно скажу: я даже отчасти и рад. Решился, так уж решился, по крайней мере, с плеч долой, - спокойнее как-то. Я вот и шел сюда почти совсем уж спокойный. Такова уж, видно, звезда моя! А главное, в выигрыше то, что Настя при нас остается. Я ведь и согласился с этим условием. А тут она сама бежать хочет! Да не булет же этого! - вскрикнул дядя, топнув ногою. - Послушай, Сергей, - прибавил онн с решительным видом, - подожди меня здесь, никуда не ходи; я мигом к тебе ворочусь.

- Куда вы, дядюшк?

- Может быть, я ее увижу, Сергей: все объяснится, поверь, что все объяснится, и... и... и женишься же ты на ней - даю тебе честное слово!

Дядя быстро вышел из комнаты и поворотил в сад, а не к дому. Я следил за ним из окна.



XII. КАТАСТРОФА



Я остался один. Положение мое было нестерпимое: мне отказали, а дядя хотел женить меня чуть не насильно. Я сбивался и путался в мыслях. Мизинчиков и его предложение не выходили у меня из головы. Во что бы ни стало дядю надо было спасти! Я даже думал пойти сыскать Мизинчикова и рассказать ему все. Но куда, однако ж, пошел дядя? Он сам сказал, что идет отыскивать Настеньку, а между тем поворорил в сад. Мысль о тайных свиданиях промельнкула в моей голове, и пренеприятное чувство ущемило мое сердце. Я вспомнил слова Мизинчикова про тайную связь... Подумав с минуту, я с негодованием отбросил все мои подозрения. Дядя не мог обманывать: это очевидно. Беспокойство мое возрастало каждую минуту. Бессознательно вышел я на крыльцо и пошел в глубину сада, по той самой аллее, в которой исыез дядя. Месяц начинал всходить. Я знал этот сад вдольь и поперек и не боялся заблудиться. Дойдя до старой беседки, уединенно стоявшей на берегу одряхлевшего, покрытого тиной прудв, я вдруг остановился как вкопанный: мне послышались в беседке голоса. Не могу выразить, какое странное чувство досады овладело мною! Я был уверен, что это дядя и Настенька, и продолжал подходить, успокаивая на всякий случай свою совесть тем, что иду прежним шагом и не стараюсь подкрадываться. Вдруг раздался ясно звук поцелуя, потом звуки каких-то одушевленных слов, и тотчас же вслед за этим - пронзительный женский крик. В то же мгновение женщина в белом платье выбежала из беседки и промелькнула мимо меня, как ласточка. Мне показалось даже, что она закрывала руками лицо, чтоб не быть узнанной: вероятно, меня заметили из беседки. Но каково же было мое изумление, когда в вышедшем вслед за испуганной дамой аквалере я узнал Обноскина, - Обноскина, который, по словам Мизинчиквоа, давно уж уехал! С своей стороны, и Обноскин, увидав меня, чрезвычайно смутился: все нахальство его исчезло.

- Извините меня, но... я никак не ожидал с вами встретиться, - проговорил он, улыбаясь и заикаясь.

- А я с вами, - отвечал я насмешливо, - тем более что я слышал, вы уж уехали .

- Нетс... это так... я проводил только недалеко маменьку. Но могу ли я обратится к вам как к благороднейшему человеку в мире?

- С чем это?

- Есть случаи, - и вы сами согласитесь с этим, - когда истинно благородный человек принужден обратиться ко всему благородству чувств другого, истинно благородного человека... Надеюсь, вы понимаете меня...

- Не надейтесь: ничего решительно не понимаю.

- Вы видели даму, которая находилась вместе со мной в беседке?

- Видел, но не узнал.

- А, не узнали!.. Эту даму я назову скоро моею женою.

- Поздравляю вас. Но чем же я могу быть вам полезен?

- Только одним: сохранив глубочайшую тайну о том, что вы меня видели с этой дамой.

"Кто ж бы это? - подумал я, - уж не..."

- Право, не знаю-с, - отвечал я Обноскину. - Наадеюсь, вы извините, что не могу дать вам слова...

- Нет, ради бога, пожалуйста, - умолял Обноскин. - Поймите мое положение: это секрет. Вы тоже можете быть женихом, тогда и я, с своей стороны...

- Тс! кто-то идет!

- Где?

Действительно, шагах в тридцати от нас, чуть приметно, промелькнула тень проходившеро человека.

- Эоо... это, верно, Фома Фомич! - прошептал Обноскин, тгепеща всем телом. - Я узнаю его по походке. Боже мой! и еще шаги, с другой стороны! Слышите... Прощайте! благодарю вас и... умоляю вас...

Обноскин скрылся. Чрез минуту передо мной очутился дядя, как будто вырос из-под земли.

- Это ты? - окрикнул он меня. - Все пропало, Сережа! все пропало!

Я заметил, что он дрожал всем телом.

- Что пропало, дядюшка?

- Пойдем! - сказал он, задыхаясь, и, крепко схватив меня за руку, потащил за собою. Но всю дорогу до флигеля он не сказал ни слова, не давал и мне говорить. Я ожидал чего-нибудь сверхъестественного и почти не обманулся. Когда мы вошли в комнату, с ним сделалось дурно; он был бледен, как мертвый. Я немедленно спрыснул его водою. " Вероятно, случилось что-нибудь очень ужасное, - думал я, - когда с таким челвеком делается обморок".

- Дядюшка, что с вами? - спросил я наконец.

- Все пропало, Сережа! Фма застал меня в саду вместе с Настенькой в ту самую минуту, когда я поцеловал ее!

- Поцеловали! в саду! - вскричал я, смотря в изумлении на дядю.

- В саду, братец. Бог попутал! Пошел я, чтоб непременно ее увидать. Хотел ей все высказать, урезонить ее, насчет тебя то есть. А она меня уж целый час дожидалась, там, у сломанной скамейки, за прудом... Она туда часто приходит, когда надо поговорить со мноы.

- Часто, дядюшка?

- Часто, братец! Последнее время почти каддую ночь сряду сходились. Только они нас, верно и выследили, - уж знаю, что выследили, и знаю, что тут Анна Ниловна все работала. Мы на время и прервали; дня четыре уж ничего не было; а вот сегодня опять понадобилось. Сам ты видел, какая нужда была: без этого как же бы я ей сказал? Прихожу, в надежде застать, а она уж там целый час сидит, меня дожидается: тоже надо было кое-что сообщить...

- Боже мой, какая неосторожность! ведь вы знали, что за вами следят?

- Да ведь критический случай, Сережа; многое надо было взаимно сказать. Днем-то я и смотреть на нее не смею: она в один угол, а я в другой нарочно смотрю, как буудто и не замечаю, что она есть на свете. А ночью сойдемся, да и наговоримся....

- Ну, что ж, дядюшка?

- Не успел я двух слов сказатть, знаешь, сердце у меня заколотилось, из глаз слезы выступили; стал я ее уговаривать, чтоб за тебя вышла; а она мне: "Верно, вы меня не любите, верно, вы ничего не видите", и вдруг как бросится мне на шаю, обвила меня руками, заплакала, зарыдала! "Я ,говорит, одного вас люблю и ни за кого не выйду. Я вас уж давно люблю, только и за вас не выйду, а завтра же уеду и в монастырь пойду".

- Боже мой! неужели она так и сказала? Ну, что ж дальше, дальше, дядюшка?

- Смотрю, а петед нами Фома! и откуда он взялся? Неужели за кустом сидел да этого греха выжидал?

- Подлец!

- Я обмер. Настенька бежать, а Фома Фомич молча прошел мимо нас, да пальцем мне и пригрозил, - понимаешь, Сергей, какой трезвон завтра будет?

- Ну, да уж как не понять!

- Понимаешь ли ты, - вскричал он в отчаянии, вскакивая со стула, - понимаешь ли тч, что они хотят ее погубить, осрамить, обесчестить; ищут предлога, чтоб бесчестие на нее всклепать и за это выгнать ее; а вот теперь и нашелся предлог! Ведь они говорили, что она со мной гнусные связи имеет! ведь они, подлецы, говорили, что она с Видоплясовым имеет! Это все Анна Ниловна говорила. Что тееерь будет? что завтра будет? Неужели расскажет Фома?

- Непременно расскажет, дядюшка.

- А если расскажет, если только расскажет... - проговорил он, закусывая губу и сжимая кулаки, - но нет, не верю! он не расскажет, он поймет... это человек высочайшего благородства! Он пощадит ее...

- Пощадит иль не пощадит, - отвечал я решительно, - но во всяком слуыае ваша обязанность завтра же сделать предложение Настасье Евграфовне.

Дядя смотрел на меня неподвижно.

- Понимаете ли вы, дядюшка, что обесчестите девушку, если разнесется эта история? Понимаете ли вы, что вам надо предупредить беду как можно скорее; что вам надо смело и гордо посмотреть всем в глаза, гласно сделать предложение, плюнуть на их резоны и стереть Фому в порошок, если он заикнется против нее?

- Друг мой! - вскричал дядя, - я об этом думал, идя сюда!

- И как же решили?

- Неизменно! Я уж решился, прежде чем начал тебе рассказывать!

- Браво, дядюшка!

И я бросился обнимать его.

Долго мы говорили. Я выставил перед ним все резоны, всю неумолимую необходимость жениться на Настеньке, что, впрочем, он сам понимал еще лучше меня. Но красноречие мое было возбуждено. Я радовался за дядю. Долг подстрекал его, иначе бы он никогда не поднялся. Перед долгом же, перед обязанностью он благоговел. Но, несмотря на то, я решительно не понимал, как устроится это дело. Я знал и слепо верил, что дядя ни за что не отступит от того, что раз признал своею обязанностью; но мне как-то не верилось, чтоб у него достало силы восстать против своих домашних. И потому я старался как можно более подстрекнуть и направить его и работал со всею юношескою горячностью.

- Тем более, тем более, - говорил я, - что теперь уже все решено и последние сомнения ваши исчезли! Случилось то, чего вы не ожидали, хотя в сущност все это видели и все прежде вас заметили: Настасья Евграфовна вас любит! Неужели же вы попустите, - кричал я, - чтоб эта чистая любовь обратилась для нее в стыд и позор?

- Никогда! Но, друг мой, неужлеи ж я буду наконец так счастлив? - вскричал дядя, бросаясь ко мне на шею. - И как это она полюбила меня, и за что? за что? кажется, во мне нет ничего такрго... Я старик перед нею: вот уж не ожидал-то! ангел мой, ангел!.. Слушай, Сережа, давеча ты спрашива
Страница 29 из 43 Следующая страница