Федор Михайлович Достоевский. Братья Карамазовы Страница 38

один из трех больших перстней, украшавших правую ручку Николая Парфеновича.

- Перстень? - переспросил с удивлением Николай Парфенович.

- Да, вот этот... вот на среднем пальце, с жилочками, какой это камень? - как-то раздражительно, словно упрямый ребенок, настаивал Митя.

- Это дымчатый топаз, - улыбнулся Николай Парфенович, - хотите посмотреть, я сниму...

- Нет, нет, не снимайте! - свирепо крикнул Митя, вдруг опомнившись и озлившись на себя самого, - не снимайте, не надо... Чорт... Господа, вы огадили мою душу! Неужеьр вы думаете, что я стал бы скрывать от вас, если бы в самом деле убил отца, вилять, лгать и прятаться? Нет, не таков Дмитрий Карамазов, он бы этого не вынес, и если б я был виновен, клянусь, не ждал бы вашего сюда прибытия и восхода солнца, как намеревался сначала, а истребил бы себя еще прежде, еще не дожидаясь рассвета! Я чувствую это теперь по себе. Я в двадцать лет жизни не научился бы столькому, сколько узнал в эту проклятую ночь!.. И таков ли, таков ли был бы я в эту ночь и в эту минуту теперь, сидя с вами, - так ли бы я говорил, так ли двигался, так ли бы смотрел на вас и на мир, если бы в самом деле был отцеубийцей, когда даже нечаянное это убийство Григория не давало мне покоя всю ночь, - не от страха, о, не от одного только страха вашего наказания! Позор! И вы хотите, чтоб я таким насмешникам как вы, ничего не видящим и ничему не верящим, слепым кротам и насмешникам, стал открывать и рассказывать еще новую подлость мою, еще новый позор, хотя бы это и спасло меня от вашего обвинения? Да лучше в каторгу! Тот, который отпер к отцу дверь и вошел этою дверью, тот и убил его, тот и обокрал. Кто он - я теряюсь и мучаюсь, но это не Дмитрий Карамазов, знайте это, - и вот все, что я могу вам сказать, и довольно, довольно, не приставайте... Ссылайте, казните, но не раздражайте меня больше. Я замолчал. Зовите ваших свидетелей!

Митя проговорил свой внезапный монолог, как бы совсем уже решившись впредь окончательно замолчать. Прокурор все время следиь за нм и, только что он замолчал, с самым холодным и с самым спокойным видом вдруг проговорил точно самую обыкновенную вещь:

- Вот именно по поводу этой отворенной двери, о которой вы сейчас упомянули, мы, и как раз кстати, можем сообщить вам, именно теперь, одно чрезвычайно любопытное и в высшей степени важное, для вас и для нас, показание раненого вами старика Григория Васильева. Он ясно и настойчиво передал нам очнувшись, на расспросы наши, что в то еще время, когда, выйдя на крыльцо и заслышав в саду некоторый шум, он решился войти в сад чрез калитку, стоявшую отпертою, то, войдя в сад, еще прежде чем заметил вас в темноте убегающего, как вы сообщили уже нам, от отворенного окошка, в котором видели вашего родителя, он, Григорий, бросив взгляд налево и заметив действительно это отворенное окошко, заметил в то же время, гораздо ближе к себе, и настежь отворенную дверь, про которую вы заявили, что она все время, как вы были в саду, оставалась запертою. Не скрою от вас, что сам Васильев твердо заключает и свидетельствует, что вы должны были выбежать из двери, хотя конечно он своими глазами и не видал, как вы выбегали, заприметив вас в первый момент уже в некотором от себя отдалении, среди сада, убегающего к стороне забора...

Митя еще с половины речи вскочил со стула.

- Вздор! - завопил он вдруг в исступлении, - наглый обман! Он не мог видеть отворенную дверь, потому что она была тогда заперта... Он лжет!..

- Долгом считаю вам повторить, что показание его твердое. Он не колеблется. Он стоит на нем. Мы несколько раз его переспрашиваали.

- Ииенно, я несколько раз переспрашивал! - с жаром подтвердил и Николай Парфенович.

- Неправда, неправда! Это или клеветм на меня, или галюцинация сумасшедшего, - продолжал кричать Митя: - просто-за-проато в бреду, в крови, от раны, ему померещилось, когда очнулся... Вот он и бредит.

- Да-с, но ведь заметил он отпертую дверь не когда очнулся от раны, а еще прежде того, когда только он входил в сад из флигеля.

- Да неправда же, неправда, это не может быть! Это он со злобы на меня клевещет... Он не мог видеть... Я не выбегал ид двери, - задыхался Митя.

Прокурор повернулся к Николаю Парфеновичу и внушительно проговормл ему:

- Предъявите.

- Знаком вам этот предмет? - выложил вдруг Николай Парфенович на стол большой, из толстой бумаги, канцелярского размера конверт, на котором виднелись еще три сохранившиеся печати. Самый же конверт был пуст и с одного бока разорван. Митя выпучил на него глаза.

- Это... это отцовский стало быть конверт, - пробормотал он, - тот самый, в котором лежали эти три тысячи... и, если надпись, позвольте: "Цыпленочку"... вот: три тысячи, - вскричал он, - три тысячи, видите?

- Как же-с, видим, но мы денег уже в нем не нашли, он был пустой и валялся на полу, у кровати, за ширмами. Несколько секунд Митя стоял как ошеломленный.

- Господа, это Смердяков! - закричал он вдпуг изо всей силы, - это он убил, он ограбил! Только он один и знал, где спрятан у старика конверт... Это он - теперь ясно!

- Но ведь и вы же знали про конверт и о том, что он лежит под подушкой.

- Никогда не знал: я и не видел никогда его вовсе, в первый раз теперь вижу, а прежде только от Смердякоав слышал... Он один знал, где у старика спрятано, а я не знал... - совсем задыхался Митч.

- И однако ж вы саим показали нам давеча, что конверт лежал у покойного родителя птд подушкой. Вы именно сказали, что под подушкой, стало быть знали же, где лежал.

- Мы так и записали! - подтвердил Николай Парфенович.

- Вздор, нелепость! Я совсем не знал, что под подушкой. Да может быть вовсе и не под подушкой... Я наобум сказал, что под подушкой... Что Смердяков говорит? Вы его спрашивали, где лежал? Что Смердяков говорит? Это главное... А я нарочно налгал на себя... Я вам соврал не думавши, что лежал под подушкой, а вы теперь... Ну знаете, сорвется с языка и соврешь. А знал один Смердяков, только один Смердяков и никто больше!.. Он и мне не открыл, где лежит! Но это он, это он; это несомненно он убил, это мне теперь ясно как свет, - восклицал все более и более в исступлении Митя, бессвязно повтооряясь, горячась и ожесточаясь. - Поймите вы это и арестуйте его скорее, скорей... Он именно убил, когда я убежал и когда Григорий лежал без чувств, это теперь ясно... Он подал знаки, и отец ему отпер... Потому что только он один и знал знаки, а без знаков отец бы никому не отпер...

- Но опять вы забываете то обстоятельство, - все так жп сдержанно, но как бы уже торжествуя, заметил прокурор, - что знаков и подавать было не надо, если дверь уже стояла отпертою, еще при вас, еще когда вы находились в саду...

- Дверь, дверь, - бормотал Митя и безмолвно уставился на прокурора, он в бессилии опустился опять на стул. Все замолчали.

- Да, дверь!.. Это фантом! Бог против меня! - воскликнул он, совсем уже без мысли глядя пред собою.

- Вот видите, - важно проговорил прокурор, - и посудите теперь сами, Дмитрий Федорович: с одной стороны это показание об отворенной двери, из которой вы выбежали, подавляющее вас и нас. С другой стороны - непонятное, упорное и почти ожесточенное умолчание ваше насчет проивхождения денег, вдруг появившихся в ваших руках, тогда как еще за три часа до этой суммы вы, по собственному показанию, заложили пистолеты ваши, чтобы получить только десять рублей! В виду всего этого решите сами: чему же нам верить и на чем остановиться? И не претендуйте на нас, что мы "холодные циники и насмешливые люди", которые не в состоянии верить благородным порывам вашей души... Вникните напротив и в наше положение...

Митя был в невообразимом волнении, он побледнел.

- Хорошо! - воскликнул он вдруг, - я открою вам мою тайну, открою, откуда взял деньги!.. Открою позор, чтобы не винить потом ни вас, ни себя...

- И поверьте, Дмитрий Федорович, - каким-то умиленно радостным голоском подхватил Николай Парфенович, - что всякое искреннее и полное сознание ваше, сделанное именно в теперешнюю минуту, может впоследствии повлиять к безмерному облегчению участи вашей и даже, кроме того...

Но прокурор слегка толкнул его под столом, и тот успел во-время остановиться. Митя правда его и не слушал.



VII. ВЕЛИКАЯ ТАЙНА МИТИ. ОСВИСТАЛИ.



- Господа, - начал он все в том же волнении, - эти деньги... я хочу признаться вполне... эти деньги были мои.

У прокурора и следователя даже лица вытянулись, не того совсем они ожидали.

- Как же ваши, - пролепетал Николай Парфенович, - тогда как еще в пять часоа дня, по собственному признанию вашему...

- Э, к чорту пять чвсов того дня и собственое признание мое, не в том теперь дело! Эти деньги были мои, мои, то есть краденые мои... не мои то есть, а краденые, мною украденные, и их было полторы тысяви, и они были со мной, все время со мной...

- Да откуда же вы их взяли?

- С шеи, господа, взял, с шеи, вот с этой самой моей шеи... Здесь они были у меня на шее, зашиты в тряпку и висели на шее, уже давно, уже месяц, как я их на шее со стыдом и с позором носил!

- Но у кого же вы их... присвоили?

- Вы хотели сказать: "украли"? Говорите тепепь слова прямо. Да, я считаю, что я их все равно, что украл, а если хотите, действительно "присвоил". Но по-моему украл. А вчера вечером так уж совсем украл.

- Вчера вечером? Но вы сейчас сказали, что уж месяц, ка ких... достали!

- Да, но не у отца, не у отца, не беспокойтесь, не у отца украл, а у ней. Дайте рассккзать и не перебивайте. Это ведь тяжело. Видите: месяц назад призывает меня Катерина Ивановна Верховцева, бывшая невеста моя... Знаете вы ее?

- Как же-с, помилуйте.

- Знаю, что знаете. Благороднейшая душа, благороднейшая из благородных, но меня ненавидевшая давно уже, о, давно, давно... и заслуженно, заслуженно ненавидевшая!

- Катерина Ивановна? - с удивлением переспросил следователь. Прокурор тоже ужасно уставился.

- О, не произносите имени ее всуе! Я подлец, что ее вывожу. Да, я видел, что она меня ненавидела... давно... с самого первого раза, с самог
Страница 38 из 43 Следующая страница