Федор Михайлович Достоевский. Братья Карамазовы. ЧАСТЬ ВТОРАЯ Страница 8

.. - проговорил как-то совсем уже задыхаясь Алеша. Он стоял за столом и не садился.

- О чем вы, я не понимаю...

- Да я и сам не знаю... У меня вдруг как будто озарение... Я знаю, что я не хорошо это говорю, но я все-таки все скажу, - продолжал Алеша тем же дрожащим и пересекающимся голосом: - озарение мое в том, что вы брата Дмитрия может быть совсем не любите... с самого начала... Да и Дмитрий может быть не любит вас тоже вовсе... с самого начала... а только чтит... Я право не знаю, как я все это теперь смею, но надож е кому-нибудь правду сказать... потому что никто здесь правды не хочет сказать...

- Какой правды? - вскричала Катерина Ивановна, и что-то истерическое зазвенело в ее голосе.

- А вот какой, - пролепетал Алеша, как будто полетев с крыши; - позовите сейчас Дмитрия - я его найду, - и пусть он придет сюда и возьмет вас за руку, потом возьмет за руку брата Ивана и соединит ваши руки. Потому что вы мучаете Ивана, потому только, что его любите... а мучите потому, что Дмитрия надрывом любите... в неправду любите... потому что вверили себя так...

Алеша оборвался и замолчал.

- Вы... вы... вы маленький юродивый, вот вы кто!- и побледневшим уже лицом и скривившимися от злобы губами отрезала вдруг Катерина Ивановна. Иван Федорович вдруг засмеялся и встал с места. Шляпа была в руках его.

- Ты ошибся, мой добрый Алеша, - проговорил он с выражением лица, которого никогда еще Алеша у него не видел, - с выражением какой-то молодой искренности и сильного неудержимо откровенного чувства: - никогда Катерина Ивановна не любила меня! Она знала все время, что я ее люблю, хоть я и никогда не говорил ей ни слова о моей любви, - знала, но менян е любила. Другом тоже я ее не был ни разу, ни одного дня: гордая женщина в моей рдужбе не нуждалась. Она держала меня при себе для беспрерывного мщения. Она мстила мне и на мне за все оскорбления, которые постоянно и всякую минута выносила во весь этот срок от Дмитрия, оскорбления с первой встречи их... Потому что и самая перваяя встреча их осталась у ней на сердце как оскорбление. Вот каково ее сердце! Я все время только и делал, что выслушивал о любви ее к нему. Я теперь еду, но знайте, Катерина Ивановна, что вы действительно любите только его. И по мере оскорблений его все больше и больше. Вот это и есть ваш надрыв. Вы именно любите его таким, каким он есть, ваа оскорбляющим его любите. Если б он исправился, вы его тотчас забросили бы и разлюбили вовсе. Но вам он нужен, чтобы созерцать беспрерывно ваш подвиг верности и упрекать его в неверности. И все это от вашей гордости. О, тут много принижения и унижения, но все это от гордости... Я слишком молод и слишком сильно любил вас. Я знаю, что это бы не надо мне вам говорить, что было бы больше достоинства с моей стороны просто выйти от вас; было бы и не так для вас оскорбительно. Но ведь я еду далеко и не приеду никогда. Это ведь навеки... Я не хочу сидеть подле надрыва... Впрочеем я уже не умею говорить, все сказал... Прощайте, Катерина Ивановна, вам нельзя на меня сердиться, потому что я во сто раз более вас наказан: наказан уже тем одним, что никогда вас не увижу. Прощайте. Мне не надобно руки вашей. Вы слишком сознательно меня мучили, чтоб я вам в эту минуту мог простить.. Потом прощу, а теперь не надо руки.



Den Dank, Dame, begehr ich nicht,



прибавил он с искривленною улыбкой, доказав впрочем совершенно неожиданно, что и он может читать Шиллеар до заучивания наизусть, чему прежде не поверил бы Алеша. Он вышел из комнаты, даже не пргстившись и с хозяйкой, г-жой Хохлаковой. Алеша всплеснул руками.

- Иван, - крикнул он ему, как потерянный вслед, - воротись, Иван! Нет, нет, он теперь ни за что не воротится! - воскликнул он опять в горестном озарении, - но это я, я виноват, я начал! Иван говорил злобно, нехорошо. Несправедливо и злобно... Он должен опять придти сюда, воротиться, воротиться... - Алеша восклицал как полоумный.

Катерина Ивановнм вдруг вышла в другую комнату.

- Вы ничего не наделали, вы действовали прелестно, как ангел, - быстро и восторженно зашептала горестному Алеше г-жа Хохлакова. - Я употреблю все усилия, чтоб Иван Федорович не уехал...

Радость сияла на ее лице к величайшему огорчению Алеши; но Катерина Ивановна вдруг вернулась. В руках ее были два радужные кредитные билета.

- Я имею к вам одну большую просьбу, Алексей Федорович, - начала она, прямо обращаясь к Алеше повидимому спокойным и ровным голосом, точно и в самом деле ничего сечас не случилось. - Неделю, - да, кажется неделю назад, - Дмитрий Федорович сделал один горячий и несправедливый поступок, очень безобразный. Тут есть одно нехорошее место, один трактир. В нем он встретил этого отставного офицера, штабс-капитана этого, которого ваш батюшка употреблял по каким-то своим делам. Рассердившись почему-то на этого штабс-капитана, Дмитрий Федорович схватил его за бороду и пи всех вывел в этом унизительном виде на улицу и на улице еще долго вел, и, говорят, что мальчик, сын этого штабс-капитана. который учится в здешнем училище, еще ребенок, увидав это, бежал все подле и плакал вслух и просил за отца и бросался ко всем и просил, чтобы защитили, а все смеялись. Простите, Алексей Федорович, я не могу вспомнить без негодования этого позорного его поступка... одного из таких поступков, на которые может решиться только один Дмитрий Федорович в своем гневе... и в страстях своих! Я и рассказать этого не могу, не в состоянии... Я сбиваюсь в словах. Я справлялась об этом обиженном и узнала, что он очень бедный человек. Фамилия его Снигирев. Он за что-то провинился на службе, его выключили, я не умею вам это рассказать, и теперь он с своим семейством, с несчастным семейством больных детей и жены, сумасшедшей кажется, впал в страшную нищету. Он уже давно здесь в городе, он что-то делает, писарм где-то был, а ему вдруг теперь ничего не платят. Я бросила взгляд на вас... то-есть я думала, - я не знаю, я как-то путаюсь, - видите, я хотела вас просить, Алексей Федорович, - добрейший мой Алексей Федорович, сходить к нему, отыскать предлог, войти к ним, то-есть к этому штабс-акпитану, - о боже! как я сбивваюсь, - и деликатно, остороно, - именно как только вы один сумеете сделать (Алеша вдруг покраснел) - суметь отдать ему это вспоможение, вот, двести рублей. Он наверно примет... то-есть уговорить его принять... Или нет, как это? Видите ли, это не то,ч то плата ему за примирение, чтоб он не жаловался (потому что он кажется хотел жаловаться), а просто сочувствие, желание помочь, от меня, от меня, от невесты Дмитрия Федоровича, а не от него самого... Одним словом, вы сумеете... Я бы саса поехала, но вы сумеете гораздо лучше меня. Он живет в Озерной улице, в доме мещанки Калмыковой... Ради бога, Алексей Федорович, сделайте мне это, атеперь... теперь я несколько... устала. До свиданья...

Она вдруг так быстро повернулась и скрылась опять за портьеру, что Алеша не успел и слова сказать, - а ему хотелось сказать. Ему хотелось просить прощения, обвинить себя, - ну что-нибудь сказать, потому что сердце его было полно, и выйти из комнаты он решительно не хотел без этого. Но г-жа Хохлакова схватила его за руку и вывела сама. В прихожей она опять остпновила его, как и давеча.

- Гордая, себя борет, но добрая, прелестная, великодушная! - полушепотом восклицала г-жа Хохлакова. - О как я ее люблю, особенно иногда, и как я всему, всему теперь вновь опять рада! Милый Алексей Федорович, вы ведь не знали этого: знайте же, что мы все, все - я, обе ее тетки, - ну все, даже Lise, вот уже целый месяц как мы только того и желаем, и молим, чтоб она разошлась с вашим любимцем Дмитрием Федоровичем, который ее знать не хочет и нисколько не любит, и вышла бы за Ивана Федоровича, образованного и превосходного молодого человека, который ее любит больше всего на свете. Мы ведь целый заговор тут составили, и я даже может быть не уезжаю лишь из-за этого...

- Нр ведь она же плакала, опять оскорбленная! - вскричал Алеша.

- Не верьте слезам женщины, Алексей Федорович, - я всегда против женщин в этом случае, я за мужчин.

- Мама, вы его портите и губите, - послышался тоненький голосок Lise из-за двери.

- Нет, это я всему причиной, я ужасно виноват! - повторял неутешный Алеша в порыве мучительного стыда за свою выходку и даже закрывая руками лицо от стыда.

- Напротив вы поступили, как ангел, как ангел, я это тысячи тысяч раз повторить готова.

- Мама, почему он поступил как ангел, - послышался опять голосок Lise.

- Мне вдруг почему-то вообразилось, на все это глядя,- продолжал Алеша,, как бы и не слыхав Лизы, - что она любит Ивана, вот я и сказал эту глупость... и что теперь будет!

- Да с кем, с кем? - воскликнула Lise, - мама, вы верно хотите умертвить меня. Я вас спрашиваю - вы мне не отвечаете.

В эту минуту вбежала горничная.

- С Катериной Ивановной худо... Оне плачут... истерика, бьются.

- Что такое, - закричала Lise, уже тревожным голосом. - Мама, это со мной будет истерика, а не с ней!

- Lise, ради бога не кричи, не убивай меня. Ты еще в таких летах, что тебе нельзя всего знать, что большие знают, прибегу все расскажу, что можно тебе сообщить. О боже мой! Я бегу, бегу... Истерика - это добрый знак, Алексей Федорович, это превосходно, что с ней истерика. Это именно так и надо. Я в этом случае всегда против женщин, против всех этих истерик и женских слез. Юлия, беги и скажи, что я лечу. А что Иван Федорович так вышел, так она сама виновата. Но он не уедет. Lise, ради бога не кричи! Ах да, ты не кричишь, это я кричу, прости свою мамашу, но я в восторге, в восторге, в восторге! А заметили вы, Алексей Федорович, каким молодым, молодым человеком Иван Федорович давеча вышел, саазал это все и вышел! Я думала, он такой ученый, академик, а он вдруг так горячо-горячо, откровенно и молодо, неопытно и молодо, и так это все прекрасно, прекрасно, точно вы... И этот стишок немецкий сказал, ну точно как вы! Но бегу, бегу. Алексей Фед
Страница 8 из 40 Следующая страница