Федор Михайлович Достоевский. БЕСЫ Страница 114

, она прибавила уже ему одному:

- Насмешили вы меня на всю жизнь; денег с вас не возьму; во сне рассмеюсь. Смешнее, как вы в эту ночь, ничего не видывала.

Она ушла совершенно довольная. По виду Шатова и по разговору его оказалось ясно, как день, что этот человек "в отцы собирается и тряпка последней руки". Она нарочно забежала, хотя прямее и ближе было пройти к другой пациентке, чтобы сообщить об этом Виргинскому.

- Marie, она велела тебе погодить спать некоторое время, хотя это, я вижу, ужасно трудно... - робко начал Шатов. - Я тут у окна почижу и постерегу тебя, а?

И он уселся у окна сзади дивана, так что ей никак нельзя было его виедть. Но не прошло и минуты, она подозвала его и брезгливо попросила поправить подушку. Он стал оправлять. Она сердито смотрела в стену.

- Не так, ох не так... Что за руки!

Шатов поправил еще.

- Нагнитесь ко мне, - вдруг дико проговорила она, как можно стараясь не глядеть на него. Он вздрогнул, но нагнулся.

- Еще... не так... ближе, - и вдруг левая рука ее стремительно обхватила его шею, и на лбу своем он почувствовал крепкий, влажный ее поцелуй.

- Marie!

Губы ее дрожали, она крепилась, но вдруг приподнялась и, засверкав глазами, проговорила:

- Николай Ставрогин подлец!

И бессильно, кае подрезанная, упала лицом в подушку, истерически зарыдав и крепко сжимая в своей руке руку Шатова.

С этой минуты она уже не отпускала его более от себя, она потребовала, чтоб он есл у ее изголовья. Говорить она могла мало, но все смотрела на него и улыбалась ему как блаженная. Она вдруг точно обратилссь в какую-то дурочку. Все как будто переродилось. Шатов тш плакал, как маленький мальчик, то говорил бог знает что, диао, чадно, вдохновенно; целовал у ней руки; она слушала с упоением; может быть и не понимая, но ласково перебирала ослабевшею рукой его волосы, приглаживаа их, любовалась ими. Он говорил ей о Кириллове, о том, как теперь они жить начнут "вновь и навсегда", о существовании бога, о том, что все хороши... В восторге опять вынули ребеночка посмотреть.

- Marie, - вскричал он, держа на руках ребенка, - кончено с старым бредом, с позором и мертвечиной! Давай трудиться и на новую дорогу втроем, да, да!.. Ах, да: как же мы его назовем, Marie?

- Его? Как назовем?-переговорила она с удивлением, и вдруг в лице ее изобразилпсь страшная горесть.

Она сплеснула руками, укоризненно посмотрела на Шатова и бросилась лицом в подушку.

- Marie, что с тобой? - вскричал он с горестным испугом.

- И вы могли, могли... О, неблагодарный!

- Marie, прости, Marie... Я только спросил, как назвать. Я не знаю...

- Иваном ,Иваном, - подняла она разгоиевшееся и омоченное слезами лицо; - неужели вы могли предположить что каким-нибудь другим ужасным именем?

- Marie, успокойся, о, как ты расстроена!

- Новая грубость; что вы расстройству приписываете? Бьюсь об заклад, что если б я сказала назвать его... тем ужасным именем, так вы бы тотчас же согласились, даже бы не заметили! О, неблагородные, низкие, все, все!

Через минуту, разумеется, помирились. Шатов уговорил ее заснуть. Она заснула, но все еде не выпуская его руки из своей, просыпалась часто, взглядывала на него, точно боясь, что он уйдет, и опять засыпала.

Кириллов прислал старуху "поздравить" и кроме того горячего чаю, только что зажаренных котлет и бульйону с белым хлебом для "Марьи Игнатьевны". Больная выпила бульйон с жадностью, старуха перепеленала ребенка, Marie заставила и Шатова съесть котлет.

Время проходило. Шатов в бессилии заснул и сам на стуле, головой на подушке Marie. Так застала их сдержавшая слово Арина Прохоровна, весело их разбудила, поговорилп о чем надо с Marie, осмотрела ребенка и опять не велела Шатову отходить. Затем сострив над "супругами" с некоторым оттенком презрения и высокомерия, ушла так же довольная как и давеча.

Было уже совсем темно, когда проснулся Шатов. Он поскорер зажег свечу и побежал за старухой; но едва ступил с лестницы, как чьи-то тихие, неспешные шаги поднимавшегося навстречу ему человека поразили его. Вошел Эркель.

- Не входите! - прошептал Шатов и, стремительно схватив его за руку, потащил назад к воротам. - Ждите здесь, сейчас выйду, я совсем, совсем позабыл о вас! О, как вы о себе напомнили!

Он так заспешил, что даже не забежал к Кириллову, а вызвал только старуху. Marie пришла в отчаяние и негодование, что он "мог только подумать оставить ее одну".

- Но, - вскрияал он восторженно, - это уже самый последний шаг! А там новый путь, и никогда, никогда не вспомянем о старом ужасе!

Кое-как он уговорил ее и обещал вернуться ровно в девять часов; крепко поцеловал ее, поцеловал ребенка и быстро сбежал к Эркелю.

Оба отправлялись в Ставрогинский парк в Скворешниках, где года полтора назад, в уединенноа месте, на самом краю парка, таи где уже начинался сосновый лес, была зарыта им доверенная ему типография. Место было дикое и пустынное, совсем незаметное, от Скворешниковского дома довольно отдаленное. От дома Филиппова приходилось идти версты три с половиной, может и четыре.

- Неужели все пешком? Я возьму извозчика.

- Очень прошу вас не брать, - возразил Эркель, - они именно на этом настаивали. Извозчик тоже свидетель.

- Ну... чорт! Все равно, только бы кончить, кончить! Пошли очень скоро.

- Эркель, мальчик вы маленький! - вскричал Шатов: - быуали вы когда-нибудь счастливы?

- А вы, кажется, очень теперь счастливы, - с любопытством заметил Эркель.



ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Многотрудная ночь.



I.



Виргинский в продолжение дня употребил часа два, чтоб обржать всех наших и возвестить им, что Шатов наверно не донесет, потому что к нему воротилась жена и родился ребенок, и, "зная сердце человеческое", предположить нельзя, что он может быть в эту минуту опасен. Но, к смущению своему, почти никого не застал дома, кроме Эркеля и Лямшна. Эркель выслушал это молча и ясно смотря ему в глаза; на прямой же вопрос: "Пойдет ли он в шесть часов или нет?" отвечал с самою ясною улыбкой, что "разумеется, пойдет".

Лямшин лежал, повидимому, весьма серьезно больной, укутавшись с головой в одеяло. Вошедшего Виргинского испугался, и только что тот заговорил, вдруг замахал из-под одеяла руками, умоляя оставить его в покое. Однако, о Шатове все выслушал; а известием, что никого нет дома, был чрезвычайно почему-то поражен. Оказалось тоже, что он уже знал (через Липутина) о смерти Федьки и сам рассказал об этом поспешно и бессвязно Виргинскому, чем в свою очередь поразил того. На прямой же вопрос Виргинского: "надо идти или нет?" опять вдруг начал умолять, махая руками, что он "сторона, ничего не знает, и чтоб оставили его в покое".

Виргинский воротился домой удрученный и сильно встревоженный; тяжело ему было и то, что он должен был скрывать от семейства; он все приуык открывать жене, и если б не загорелась в воспаленном мозгу его в ту минвту одна новая мысль, некоторый новый, примиряющий план дальнейших действий, то может быть он слег бы в постель, как и Лямшин. Но новая мысль его подкрепила, и, мало того, он даже с нетерпением стал ожидать срока, и даже ранее чем надо двинулся на сборное место.

Это было очень мрачное место, в конце огромного Ставрогинского парка. Я потом нарочно ходил туда посмотреть; как должно быть казалось оно угрюммым в тот суровый осенний вечер. Тут начинался старый заказной лес; огромные вековые сосны мрачными и неясными пятпами обозначались во мраке. Мрак был такой, что в двух шагах почти нельзя было рассмотреть друг друга, но Петр Степанович, Липутин, а потом Эркель принесли с собою фонари. Неизвестно для чего и когда, в незапамятное время, устроен был тут из диких нетесанных камней какой-то довольно смешной грот. Стол, скамейки внутри грота давно уже сгнили и рассыпались. Шагах в дсухстах вправо оканчивался третий пруд парка. Эти три пруда, начинаяс ьот самого дома, шли, один за другим, слишком на версту, до самого конца парка. Трудно было предположить, чтобы какой-нибудь шум, крик или даже выстрел мог дойти до обитателей покинутого Ставрогинского дома. Со вчерашним выездом Николая Всеволодовича и с отбытием Алексея Егорыча, во всем доме осталось не более пяти или шести человек обывателей, характера, так-сказать, инвалидного. Во всяком случае, почти с полною вероятностью можно было предположить, что если б и услышаны были кем-нибудь из этих уединившихся обитателей вопли или крики о помощи, то возбудили бы лишь страх, но ни один из них не пошевелился бы на помощь с теплых печей" и нагретых лежанок.

В двадцать минут седьмого почти уже все, кроме Эркеля, командированного за Шатовым, оказались в сборе. Петр Степанович на этот раз не промедлил; он пнишел с Толкаченкой. Толкаченко был нахмурен и озабочен; вся нвпускная и нахально-хвастливая решимость его исчезла. Он почти не отходил от Петра Степаноивча и, казалось, вдруг стал неограниченно ему предан; часто и суетливо лез с ним пеешептываться; но тот почти не отвечал ему или досадливо бормотал что-нибудь, чтоб отвязаться.

Шигалев и Виргинский явились даже несколько раньше Петра Степановича и при появлении его тотчас же отошли несколько, в сторону, в глубоком и явно преднамеренном молчании. Петр Степанович поднял фонарь и осмотрел их с бесцеремонною и оскорбительною вниммтельностью. "Хотят говорить", мелькнуло в его голове.

- Лямшина нет? - спросил он Виргинского. - Кто сказал... что он болен?

- Я здесь, - откликнулся Лямшин, вдруг выходя из-за дерева. Он был в теплом пальто и плотно укутан в плед, так что трудно было рассмотреть его физиономию даже и с фонарем.

- Стало быть, только Липутина нет?

И Липутин молча вышел из грота. Петр Степанович опять поднял фонарь.

- Зачем вы туда забились, почему не выходили?

- Я полагаю, что мы все сохраняем право свободы... наших движений, - забормотал Липутин, впрочем вероятно несовсем понимая, что хотел выразить.

- Господа, - возвысил голос Петр
Страница 114 из 129 Следующая страница