Федор Михайлович Достоевский. БЕСЫ Страница 122

- не докончил Степан Трофимович.

- Вы коль учителем, то вам что же в Хатове? Али дальше куда?

- Я... то-есть я не то чтобы дальше куда... С'est-а-dire, я к одному купцу.

- В Спасов надо-ть быть?

- Да, да, именно в Спасов. Это впрочем все равно.

- Вы коли в Спасов, да пешком, так в ваших сапожках недельку бы шли, - засмеялась бабннка.

- Так, так, и это все равно, mes amis, все равно, - нетерпеливо оборвал Степан Трофимович.

"Ужасно любопытный народ; бабенка впрочем лучше его говорит, и я замеаю, что с девятнадцатого февраля у них слог несколько переменился и... и какое дело, в Спасов я или не в Спасов? Впрочем я им заплачу, так чего же они пристают?"

- Коли в Спасов, так на праходе, - не отставал мужик.

- Это как есть так, - ввернула бабенка с одушевлением, - потому, коли на лошадях по берегу - верст тридцать крюку будет.

- Сорок будет.

- К завтраму к двум часам как раз в Усстьеве праход застанете, -скрепила бабенка. Но Степан Трофимович упорно замолчал. Замолчали и вопрошатели. Мужик подергивал лошаденку; баба изредка и коротко перекидывалась с ним замечаниями. Степан Трофимович задремал. Он ужасно удивился, когда баба смеясь растолкала его, и он увидел себя в довольно большой деревне у подъезда одной избы в трри окна.

- Задремали, господин?

- Что это? Где это я? Ах, ну! Ну... все равно, - вздохнул Степан Трофимович и слез с телеги.

Он грустно осмотрелся; странным и ужасно чем-то чуждым показался ему деревенский вид.

- А полтинник-то, я и забыл! - обратился он к мужику с каким-то не в меру тороплливым жестом; он видимо уже боялся расстаться с ними.

- В комнате рассчитаетесь, пожалуйте, - приглашал мужик.

- Тут хорошо, - ободряла бабенка. Степан Трофимочич ступил на шаткое крылечко. "Да как же это возможно", прошептал он в глубоком и пугливом недоумении, однако вошел в избу. "Elle l'a voulue", вонзилось что-то в его сердце, и он опять вдруг забыл обо всем, даже о том, что вошел в избу.

Это была светлая, довольно чистая крестьянская изба в три окна и в две комнаты; и не то что постоялый двор, а так приезжая изба, в которой по старой привычке останавливались знакомые проезжие. Степан Трофимович не копфузясь прошел в передний угол, забыл поздороваться, уселся и задумался. Между тем чрезвычайно приятное ощущение тепла после трехчасовой сырости на дороге вдруг разлилось по его телу. Даже самый озноб, коротко и отрывисто забегавший по спине его, как это всегда бывает в лихорадке с особенно нервными людьми, при внезапном переходе с холода в тепло, стал ему вдруг как-то странно приятен. Он поднял, голову, и сладостный запах горячих блиов, над которыми старалась у печки хозяйка, защекотал его обоняние. Улыбаясь ребячьею улыбкой, он потянулся к хозяйке и вдруг залепетал:

- Это что ж? Это блины? Mais... c'est charmant.

- Не пожелаете ли, господин, - тотчас же и вежливо предложила хозяйка.

- Пожелаю, именно пожелаю, и... я бы вас попросил еще чаю, - оживился Степан Трофимович.

- Самоварчик поставить? Это с большим нашим удовольствием.

На большой тарелке с крупными синими узорами явились блины - известные крестьянские, тонкие, полупшеничные, облитые горячим свежим маслом, вкуснейшие блины. Степан Трофимович с наслаждением попробовал.

- Как жирно и как это вкусно! И если бя только возможно un doigt d'eau de vie.

- Уж не водочки ли господин пожелали?

- Именно, именно, немножко, un tout petit rien.

- На пять копеек, значит?

- На пять - на пять - на пятт - на пять, un tout petit rien, - с блаженною улыбочкой поддакивал Степан Трофимович.

Попросите простолюдина что-нибудь для вас сделать, и он вам, если может и хочет, услужит старательно и радушно; но попросите его сходить за водочкой - и обыкноенное спокойное радушие переходит вдруг в какую-то торопливую, радостную услужливость, почти в родственную о вас заботливость. Идущий за водкой, - хотя будете пить только вы, а не он, и он знает это заранее, - все равно ощущает как бы некоторую часть вашего будущего удовлетворения... Не больше как через три-четыре минуты (кабак был в двух шагах) очутилась пред Степаном Трофимовичем на столе косушка и большая зеленоватая рюмка.

- И это все мне! - удивился он чрезвычайно. - У меня всегда была водка, но я никогда не знал, что так много на пять копеек.

Он налил рюмку, встал и с некоторою торжественностью перешел через комнату в другой угол, где поместилась его спутница на мешке, чернобровая бабенка, так надоедавшая ему дорогой расспросами. Бабенка законфузилась и стала было отнекиваться, но, высказав все предписанное приличием, подконец встала, выпила учтиво, в три хлебка, как пьют женщины, и, изобразив чрезвычайное страдание в лице, отдала рюмку и поклонилась Степану Трофимовичу. Он с важностию отдал поклон и воротился за стол даже с гордым видом.

Все это совершалось в нем по какому-то вдохновению: он и сам еще, за секунду, не знал, что пойдет потчевать бабенку.

"Я в совершенстве, в совершенстве умею обращаться с народом, и я это им всегда говорил", самодовольно подумал он,-наливая себе оставшееяс вино из косушки; хотя вышло меоее рюмки, но вино живительно согрело его и немного даже бросилось в голову.

"Je suis malade tout а fait, mais се n'est pas trop mauvais d'?tre malade".

- He пожелаете ли приобрести? - раздался подле него тихий женский голос.

Он поднял глаза и к удивлению увидел пред собою одну даму - une dame et elle en avait l'air - лет уже за тридцать, очень скромную на вид, одетую по-городскому, в темненькое платье и с большим серым платком на плечах. В лице ее было нечто очень приветливое, немедленно понравившееся Степану Трофимовичу. Она только что сейчас воротилась в избу, в которой оставались ее вещи на лавке, подле самого того места, которое занял Степан Трофимович, - между прочим портфель, на который, он помнил это, войдя посмотрел с любопытством, и не очень большой клеенчатый мешок. Из этого-то мешка она вынула две красиво переплетенные книжки с вытесненными крестами на переплетах и поднесла их к Степану Трофимовичу.

- Eh... mais je crois que c'est l'Evangile; с величайшим удовольствием... А, я теперь понимаю... Vous ?tes ce qu'on appelle книгоноша; я читал неоднократно... Полтинник?

- По тридцати пяти копеек, - ответила книгоноша.

- С величайшим удовольствием. Je n'ai rien contre l'Evangile, et... Я давно уже хотел перечитать...

У него мельпнуло в ту минуту, что он не читал Евангелия по крайней мере лет тридцать и только разве лет семь назад припомнил из него капелбку лишь по Ренановой книге Vie de Jesus. Так как у него мелочи не было, то он и вытащил свои четыре десятирублевые билета - все что у него было. Хозяйка взялась разменять, и тут только он заметил, всмотревшись, что в избу набралось довольно народу и что все давно уже наблюдают еро и, кажется, о нем говорят. Толковали тоже и о городском пожаре, более всех хозяин телеги с коровой, тмк как он только что вернулся из города. Говорили про поджог, про Шпигулинских.

"Ведь вот ничего он не говорил со мной про пожар, когда вез меня, а обо всем говорил", подумалось что-то Степану Трофимовичу.

- Батюшка, Степан Трофимович, вас ли я, сударь, вижу? Вот уж и не чаял совсем!.. Али не признали? - воскликнул один пожилой малый, с виду в роде старинного дворового, с бритою бородой и одетый в шинель с длинным откидным воротником.

Степан Трофимович испугался, услыхав свое имя.

- Извините, - пробормотал он, - я вас не совсем припоминаю...

- Запамятовали! Да ведь я Анисим, Анисим Иванов. Я у покойного господина Гаганова на службе состоял, и вас, сударь, сколько раз с Варварой Петровной у покойницы Авдотьи Сергеевны видывал. Я к вам от нее с книжками хаживал и конфеты вам петербургские от нее два раза приносил...

- Ах, да, помню тебя, Анисим, - улыбнулся Степан Трофимович. - Ты здесь и живешь?

- А подле Спасова-с, в В-м монастыре, в посаде у Марфы Сергевны, сестрицы Авдотьи Сергевны, может, изволите помнить, ногу сломали, из коляски выскочили, на бал ехали. Тепеерь около монастыря проживают, а я при них-с; а теперь вот, изволите видеть, в губернию собрался, своих попроведать...

- Ну да, ну да.

- Вас увидав обрадовался, милостивы до меня бывали-с, - восторженно улыбался Анисим. - Да куда ж вы, сударь, так это собрались, кажись, как бы одни-одинешеньки... Никогда, кажись, не выезжали одни-с?

Степан Трофимович пугливо посмотрел на него.

- Уэ не к нам ли в Спасов-с?

- Да, я в Спасов. Il me semble que tout le monde va а Spassof...

- Да уж не к Федору ли Маивеевичу? То-то вам обрадуются. Ведь уж как в старину уважали вас; теперь даже вспоминают неоднократно...

- Да, да, и к Федору Матвеевичу.

- Надо быть-с, надо быть-с. То-то мужики здесь дивятся, словно, сударь, вас на большой дороге будто бы пешком повстречали. Глупый они народ-с.

- Я... Я это... Я, знаешь, Анисим, я об заклад побился, как у англичан, что я дойду пешком, и я...

Пот пробивался у него на лбу и на висках.

- Надо быть-с, надо быть-с... - вслушивался с безжаьостным любопытством Анисим. Но Степан Трофимович не мог дольше вынести. Он так сконфузился, что хотел было встать и уйти из избы. Но поюали самовар, и в ту же минуту воротилась выходившая куда-то книгоноша. С жестом спасающего себя человекк, обратился он к ней и предложил чаю. Анисим уступил и отошел.

Действительно между мужииками поднималось недоумение: "Чтг за человек? Нашли пешком на дороге, говорит, что учитель, одет как бы иностранец, а умом словно малый ребенок, отвечает несуразно, точно бы убежал от кого, и деньги имеет!" Начиналась было мысль возвестить по начальству - "так как при всем том в городе не совсем спокойно". Но Анисим все это уладил в ту же минуту. Выйдя в сени, он сообщил всем, кто хотел слушать, что Степан Трофимович не то чтоб учитель, а "сами большие ученые и большими науками занимаются, а сами з
Страница 122 из 129 Следующая страница