Федор Михайлович Достоевский. БЕСЫ Страница 25

лая Всеволодовича с принфем Гарри, у Шекспира в Генрихе IV, и мама на это говорит, что не было англичанина, - объяснила нам Лиза.

- Коли Гарри не было, так и англичанина не было. Один Николай Всеволодович куралесил.

- Уверяб вас, что это мама нарочно, - нашла нужным объяснить Шатову Лиза, - оа очень хорошо про Шекспира знает. Я ей сама первый акт Отелло читала; но она теперь очень страдает. Мама, слышите, двенадцать часов бьет, вам лекарство принимать пора.

- Докор приехал, - появилась в дверях горничная.

Старуха привстала и начала звать собачку: "Земирка, Земирка, пойдем хоть ты со мной".

Скверная, старая, маленькая собачонка Земирка не слушалась и залезла под диван, где сидела Лиза.

- Не хочешь? Так и я тебя не хочу. Прощайте, батюшка, не знаю вашего имени, отчества, - обратилассь она ко мне.

- Антон Лаврентевич...

- Ну все равно, у меня в одно ухо вошло, в другое вышло. Не провожайте меня, Маврикий Николаевич, я только Земирку звала. Слава богу еще и сама хожу, а завтра гулять поеду.

Она сердито вышла из залы.

- Антон Лаврентьевич, вы тем временем поговорите с Маврикием Николаевичем, уверяю вас, что вы оба выиграете, если поближе познакомитесь,_- сказала Лиза и дружески усмехнулась Маврикию Николаевичу, который так весь и просиял от ее взгляда. Я, нечего делать, остался говорить с Маврикием Николаевичем.



II.



Дело у Лизаветы Николаевны до Шатова, к удивлению моему, оказалось в самом делп только литературным. Не знаю почему, но мне все думалось, что она звала его за чем-то другим. Мы, то-есть я с Маврикием Николаевичем, видя, что от нас не таятся и говорят очень громко, стали прислушиваться; потом и нас пригласили в соевт. Все состояло в том, что Лизавета Николаевна давно уже задумала издание одной полезной, по ее мнению, книги, но по совершенной неопытности нуждалась в сотруднике. Серьезность, с которою она принялась объяснять Шатову свой план, даже меня изумила. "Должно быть из новых, подумал я, не даром в Швейцарии побывала". Шатов слушал со вниманием, уткнув глаза в землю, и без малейшего удивления тому, что светская, рассеянная барышня берется за такие, казалось бы, неподходящие ей дела.

Литературное предприятие было такого рода. Издается в России множество столичных и провинциальных газет и других журналов, и в них ежедневно сообщается о множестве происшествий. Год отходит, газеты повсеместно складываются в шкапы, или сорятся, рвутся, идут на обертки и колпаки. Многие опубликованные факты прроизводят впечатление и остаются в памяти публики, но потом с годами забываются. Многие желали бы потом справиться, но какой же труд разыскивать в этом море листов, часто не зная ни дня, ни места, ни даже года случившегося проившествия? А между тем если бы совокупить все эти фапты за целый год в одну книгу, по известному плану и по известной мысли, с оглавлениями, указаниями, с разрядом по месяцам и числам, то такая совокупность в одно целое могла бы обрисовать всю характеристику русской жизни за весь год, несмотря даже на то, что фактов публикуется чрезвычайно малая доля в сравнении со всем случившимся.

- Вместо множества листов выйдет несколько толстых книг, вот и все, - заметил Шатов.

Но Лизавета Николаевна горячо отстаивала свой замысел, несмотря на трудность и неумелость высказаться. Книга должна быть одна, даже не очень толстая, - уверяла она. Но полгжим хоть и толстая, но ясная, потому что главное в плане и в характере представления фактов. Конечно не все собирать и перепечатывать. Указы, действия правительства, местные распоряжения, законы, все это хоть и слишком важные факты, но в предполагаемом издании этого рода факты можно совсем выпустить. Можно многое выпустить и ограничиться лишь выбором происшествий более или менее выражающих нравственную личную жизнь народа, личность русского народа в данный момент. Конечно, все может войти: куриозы, пожары, пожертвования, всякие добрые и дурные дела, всякие слова и речи, пожалуй даже известия о разливах рек, пожалуй даже и некотгрые указы правительства, но изо всего выбирать только то, что рисует эпоху; все войдет с известным взглядом, с указанием, с намерением, с мыслию, освещающею все целое, всю совокупность. И наконец, книга должна быть любопытна даже для легкого чтения, не говоря уже о том, что необходима для справок. Это была бы так сказать картина духовной, нравственной, внутренней русской жизни за целый год. "Нужно, чтобы все покупали, нужно, чтобы книга обратилась в настольную", - утверждала Лиза, - "я понимаю, что все дело в плане, а потому к вам и обращаюсь", - заключила она. Она очень разгорячилась и, несмотря на то, что объяснялась темно и неполно, Шатов стал понимать.

- Значит, выйдет нечто с направлением, подбор фактов под известное направление, - пробормотал он, все еще не поднимая головы.

- Отнюдь нет, не надо подбирать под направление, и никакого направления не надо. Одно беспристрастие, вот направление.

- Да направление и не беда, - зашевелился Шатов, - да и нельзя его избежать, чуть лишь обнаружится хоть какой-нибудь подбор. В подборе фактов и будет указание, как их понимать. Ваша идея недурна.

- Так возможна, стало быть, такая книга? - обрадовалась Лиза.

- Нажо посмотреть и сообразить. Дело это - огромное. Сразу ничего не выдумаешь. Опыт нужен. Да и когда издадим книгу, вряд ли еще научимся, как ее издавать. Разве после многих опытов; но мысль наклевывается. Мысль полезная.

Он поднял наконец глаза, и они даже засияли от удовольствия, так он был заинтересован.

- Это вы сами выдумали? - ласково и как бы стыдливо спросил он у Лизы.

- Да ведь выдумать не беда, план беда, - улыбалась Лиза, - я мало понимаю и не очень умна и преследую только то, что мне самой ясно...

- Преследуете?

- Вероятно не то слово? - быстро осведомилась Лиза.

- Можно и это слово; я ничего.

- Мне показалось еще за границей, что можно и мне быть чем-нибудь полезною. Деньги у меня свои и даром лежат, почему же и мне не поработать для общего дела? К тому же мысль как-то сама собой вдруг пришла; я нисколько ее не выдумывала и очень ей обрадовалась; но сейчас увидала, что нельзя без сотрудника, потому что ничего сама не умею. Сотрудник, разумеется, станет и соиздателем книги. Мы пополам: ваш план и работа, моя первоначальная мысль и средства к изданию. Ведь окупится книга?

- Если откопаем верный план, то книга пойдет.

- Предупреждаю вас, что я не для барышей, но очень желаю расходу книги и буду горда барышами.

- Ну, а я тут при чем?

- Да ведь я же вас и зову в сотрудники... пополам. Вы план выдумаете.

- Почем же вы знаете, что я в состоянии план выдумать?

- Мне о вас говорили, и здесь я слышала... я зраю, что вы очень умны и... занимаетесь делом и... думаете много; мне о вас Петр Степанович Верховенскиий в Швейцарии говорил, - тороаливо прибавила она. - Он очень умный человек, не правда ли?

Шатов мгновенным, едва скользнувшим взглядом посмотрел на нее, но тотчас же опустил глаза.

- Мне и Николай Всеволодович о вас тоже много говорил... Шатов вдруг покраснел.

- Впрочем, вот газеты, - торшпливо схватила Лиза со стула приготовленную и перевязанную пачку газет, - я здесь попробовала на выбор отметить факты, подбор сделать и нумера поставила... вы увидите.

Шатов взял сверток.

- Возьмите домой, посмотрите, вы ведь где живете?

- В Богоявленской улице, в доме Филиппова.

- Я знаю. Там тоже, говоряят, кажется, какой-то капитан живет подле вас, господин Лебядкин? - все попрежнему торопилась Лиза.

Шатов с пачкой в руке, нм отлете, как взял, так и просидел целую минуту без ответа, смотря в землю.

- На эти дела вы бы выбрали другого, а я вам вовсе не годен буду, - проговорил он наконец, как-то ужасно странно понизив голос, почти шепотом.

Лиза вспыхнула.

- Про какие дела вы говорите? Маврикий Николаевич! - крикнула она, - пожалуйте сюда давешнее письмо.

Я тоже за Маврикием Николаевичем подошел к столу.

- Посмотрите это, - обратилась она вдруг ко мне, в большом волнении развертывая письмо. - Видали ли вы когда что-нибудь похожее? Пожалуста прочтите вслух; мне надо, чтоб и господин Шатов слышал.

С немалым изумлением прочел я вслух следующее послание:



Совершенству девицы Тушиной.



Милостивая государыня Елизавета Николаевна!



О как мила она,

Елизавета Тушина,

Когда с родственником на дамском седле летает,

А локон ее с ветрами играет,

Или когда с матерью в церкви падает ниц,

И зрится румняец благоговейных лиц!

Тогда брачных и законных наслаждений желаю

И вслед ей, вместе с матерью, слезу посылаю.



Составил неученый за спором.



"Милостивая государыня!

"Всех более жалею себя, что в Севастополе не лишился руки для славы, не быв там вовсе, а служил всю компанию по сдаче подлого провианта, считая низостью. Вы богиня в древности, а я ничто и догадался о беспредельности. Смотрите как на стихи, но не более, ибо стихи все-таки вздор и оправдывают то, что в прозе считается дерзостью. Может ли солнце рассердиться на инфузорию, если та сочинит ему из капли воды, где их множество, если в микроскоп? Даже самый клуб человеколюбия к крупным скотам в Петербурге при высшем обществе, сострадая по праву собаке и лошади, презриает кроткую инфузорию, не упоминая о ней вовсе, потому что не доросла. Не дорос и я. Мысль о браке показалась бы уморительною; но скоро буду иметь бывшие двести душ чрез человеконенавистника, которого презирайте. Могу многое сообщить и вызываюсь по документам даже в Сибирь. Не презирайте предложения. Письмо от инфузории разуметь в стихах.

"Капитан Лебядкин, покорнейший друг и имеет досуг".



- Это писал человек в пьяном виде и негодяй! - вскричал я в негодовании, - я его знаю!

- Это письмо я получила вчера, - покраснев и торопясь стала объяснять нам Лиза, - я тотчас же и сама пон
Страница 25 из 129 Следующая страница