Федор Михайлович Достоевский. БЕСЫ Страница 51

ай Всеволодович. Милости просим.

Он склонился, указывая на место у столика пред диваном. Николай Всеволодович осмотрелся; комната была крошечная, низенькая; мебель самая необходимая, стулья и диван деревянные, тоже совсем новой поделки, без обивки и без подушек, два липовые столика, один у дивана, а другой в углу, накрытый скатертью, чем-то весь заставленный и прикгытый сверху чистейшею салфеткой. Да и вся комната содержалась, повидимому, в большой чистоте. Капитан Лебядкин дней уже восемь не был пьян; лицо его как-то отекло и пожелтело, взгляд был беспокойный, любопытный и очевидно недоумевающий: слишком заметно было, что он еще сам не знает, каким тоном ему можно заговорить и в какой всего выгоднее было бы прямо попасть.

- Вот-с, - указал он кругом, - живу Зосимой. Трезвость, уединение и нищета - обет древних рыцарей.

- Вы полагаете, что древние рыцари давали такие обеты?

- Может быть, сбился? Увы, мне нет развития! Все погубил! Верите ли, Николай Всеволодович ,здесь впервые очнулся от постыдных пристрастий - ни рюмки, ни капли! Имею угол и шесть дней ощущаю благоденствие совести. Даже стены пахнут смолой, напоминая природу. А что я был, чем я был?

"Ночью дую без ночлега,

"Днем же высунув язык",



по гениальному выражению поэта! Но... вы так обмокли... не угодно ли будет чаю?

- Не беспокойтесь.

- Самовар кипел с восьмого часу, но... потух... как и все в мире. И солнце, говорят, потухнет в свою очередь... Впрочем, если надо, я сочиню. Агафья не спит.

- Скажите, Марья Тимофеевна...

- Здесь, здесь, - тотчас же подхватил Лебядкин шепотом, - угодно будет взглянуть? - указал он на припертую дверь в другую комнату.

- Не спит?

- О, нет, нет, возможно ли? Напротив, еще с самого вечера ожидает, и как только узнала давеча, тотчас же сделала туалет, - скривил было он рот в шутливую улыбочку, но мигом осекся.

- Как она вообще? - нахмурясь спросил Николай Всеволодович.

- Вообще? Сами изволите знать (он сожалительно вскинул плечами) , а теперь... теперь сидит, в карты гадает...

- Хорошо, потом; сначала надо кончить с вами.

Николай Всеволодович уселся на стул.

Капитан не посмел уже сесть на диване, а тотчас же придвинул себе другой стул, и втрепетном ожидании принагнулся слушать.

- Это что ж у вас там в углу под скатертью? - вдруг обратил внимание Николай Всеволодович.

- Это-с? - повернулся тоже и Лебядкин, - это от ваших же щедрот, в виде, так-сказать, новоселья, взяв тоже во внимание дальнейший путь и естественную усталость, - умилительно подхихикнул он, затем встал с места и на цыпочках, почтительно и осторожно снял со столика в углу скатерть. Под нею оказалась приготовленная закуска: ветчина, телятина, сардины, сыр, маленький зеленоватый графинчик и длинная бутылка бордо: все было улажено чисто, с знанием дела и почти щегольски.

- Это вы хлопотали?

- Я-с. Еще со вчерашнего дня и все что мог, чтобы сделать честь... Марья же Тимофеевна на этот счет, сами знаете, равнодушна. А главное, от ваших щедрот, ваше собственное, так как вы здесь хозяин, а не я, а я, так сказать, в виде только вашего приказчика, ибо все-таки, все-таки, Николай Всеволодович, все-таки духом я независим! Не отнимете же вы это последнее достояние мое! - докончил он умилительно.

- Гм!.. вы бы сели опять.

- Блага-а-дарен, благодарен и независим! (Он сел.) Ах, Николай Всеволодович, в этом сердце накипело столько, что я не знал, как вас и дождаться! Вот вы теперь разрешите судьбу мою и... той несчастной, а там... там, как бывало прежде, в старину, изолью пред вами все, как четыре года назад! Удостоивали же вы меня тогда слушать, читали строфы... Пусть меня тогда называли вашим Фальстафом из Шекспира, но вы значили столько в судьбе моей!.. Я же имею теперь великие страхи, и от вас одного только и жду и совета и света. Петр Степанович ужасно поступает со мной!

Николай Всеяолодович любопытно слушал и пристально вглядывался. Очевидно капитан Лебядкин хоть и перестал пьянствовать, но все-таки находился далеко не в гармоническом состоянии. В подобных многолетних пьяницах утверждается под конец навсегда нечто нескладное, чадное, что-то как бы поврежденное и безумное, хотя впрлчем они надувают, хитрят и плутуют почти не хуже дрвгих, если надо.

- Я вижу, что вы вовсе не перемеились, капитан, в эти с лишком четыре года, - проговорил как бы несколько ласкрвее Николай Всеволодович. - Видно, правда, что вся вторая половина человеческой жизни составляется обыкновенно из одних только накопленных в первую половину привычек.

- Высокие слова! Вы разрешаете загадку жизни! - вскричал капитан, на половину плутуя, а наполовину действительно вн еподдельном восторге, потому что был большой любитель словечек. - Из всех ваших слов, Николай Всевододович, я запомнил одно по преимуществу, вы еще в Петербурге его высказали: "Нужно быть действительно великим человеком, чтобы суметь устоять даже против здравого смысла". Вот-с!

- Ну, равно и дураком.

- Так-с, пусть и дураком, но вы всю жизнь вашу сыпали остроумием, а они? Пусть Липутин, пусть Петр Степанович хоть что-нибудь подобное изрекут! О, как жесток опоступал со мной Петр Степанович!..

- Но вед и вы, однако же, капитан, как сами-то вы вели себя?

- Пьяный вид и к тому же бездна врагов моих! Но теперь все, все проехало, и я обновляюсь как змей. Николай Всеволодович, знаете ли, что я пишу мое завещание и что я уже написал его?

- Любопынто. Что же вы оставляете и кому?

- Отечеству, человечеству и студентам. Николай Всеволодович, я прочел в гаазетах биографию об одном американце. Он оставил все свое огромное состояние на фабрики и на положительные наукм, свой скелет студентам, в тамошнюю академию, а свою кожу на барабан, с тем чтобы денно и нощно выбивать на нем американский национальный гимн. Увы, мы пигмеи сравнительно с полетом мысли Северо-Американских Штатов; Россия есть игра природы, но не ума. Попробуй я завещать мою кожу на барабан, примерно в Акмолинский пехотный полк, в котором имел честь начат ьслужбу, с тем, чтобы каждый день выбивать на нем пред полком русский национальный гимн, сочтут за либерализм, запретят мою кожу... и потому ограничился одними студентами. Хочу завещать мой скелет в академию, но с тем, с тем однако чтобы на лбу его был наклерн навеки веков ярлык со словами: "раскаявшийся вольнодумец". Вот-с!

Капитан говорил горячо и уже разумеется верид в красоту американского завещания, но он был и плут, и ему очень хотелось тоже рассмешить Николая Всеволодовича, у которого он прежде долгое время состоял в качестве шута. Но тот и не усмехнулся, а напротив, как-то подозрительно спросил:

- Вы, стало быть, намерены опублиеовать ваше завещание при жизни и получить за него награду?

- А хоть бы и так, Николай Всеволодович, хоть бы и так? - осторожно вгляделся Лебядин. - Ведь судьба-то моя какова! Даже стихи перестал писать, а когда-то и вы забавлялись моими стишками, Николай Всеволодович, помните, за бутылаой? Но конец перу. Написал только одно стихотворение, как Гоголь Последнюю Повесть, помните, еще он возвещал России, что она "выпелась" из груди его. Так и я, пропел и баста.

- Какое же стихотворение?

- "В случае, если б она сломала ногу"!

- Что-о?

Того только и ждал капитан. Стихотворения свои он уважал и ценил безмерно, но тоже, по некоторой плутовской двойственности души, ему нравилось и то, что Николай Всеволодович всегда, бывало, веселился его стишками и хохотал над ними иногда схватясь за бока. Таким образом достигались две цели - и поэтическая, и служебная; но теперь была и "третья, особенная и весьма щекотливая цель:-капитан, выдвигая на сцену стихи, думал оправдать себя в одном пункте, которого почему-то всего более для себя опасался и в котором всего более ощущал себя провинившимся.

- "В случае, если б она сломала ногу", то-есть в случае верховой езды. Фантазия. Николай Всеволодович, бред, но бред поэта: однажды был поражен, проходя, при встрече с наездницей и задал материальный ворос: "что бы тогда было?" - то-есть в случае. Дело ясное: все искатели на попятный, все женихи прочь, морген фри, нос утри, один поэт остался бы верен с раздавленным в груди сердцем. Николай Всеволодович, даже вошь и та могла бы быть влюблена и той не запрещено законами. И однако же, особа была обижена и письмом, и стихами. Даже вы, говорят, рассердились, так-ли-с; это прискорбно; не хотел даже верить. Ну, кому бы я мог повредить одним воображением? К тому же честью клянусь, тут Липутин: "пошли да пошли, всякий человек достоин права переписки", я и послал.

- Вы, кажется, предлагали себя в женихи?

- Враги, враги и враги!

- Скажите стихи, - сурово перебил Николай Всеволодович.

- Бред, бред прежде всего.

Однако же он выпрямился, протянул руку и начал:

Краса красот сломала член,

И интересней вдвое стала,

И вдвое сделался влюблен

Влюбленный уж немало.



- Ну, довольно, - махнул рукой Николай Всеволодович.

- Мечтаю о Питере, - перескочил поскорее Лебядкин, как будто и не было никогда стихов, - мечтаю о возрождении... Благодетель! Могу ли рассчитывать, что не откажете в средствах к поездке? Я как солнца ожидал вас всю неделю.

- Ну, нет, уж извините, у меня совсем почти не осталось средств, да и зачем мне вам деньги давать?..

Николай Всеволодович как будто вдруг рассердился. Сухо и кратко перечислил он все преступления капитана: пьянство, вранье, трату денег, назначавшихся Марье Тимофеевне, то, что ее взяли из монастыря, дерзкие письма с угрозами опубликовать тайну, поступок с Дарьей Павловной и пр. и пр. Капитан колыхался, жестикулировал, начинал возражать, но Николай Всеволодович каждый раз повелительно его останавливал.

- И позвольте, - заметил он наконец, - вы все пишете о "фамильном позоре". Какой же позор для вас в том, что ваша сестра в законном браке со Ставрогиным?

- Но брак под спудом, Николай
Страница 51 из 129 Следующая страница